И все-таки Степа вытянул свой плот из водоворота, подобно маленькому буксиру непомерно большую баржу. Широкий пруд переплыл, отталкиваясь шестом.
Десять дней парень плавил бревна, исхудал, но облегченно вздохнул и благодарно посмотрел на Ирень, когда доставил последний плот. Она ведь помогла ему, а не будь ее, надо бы нанимать лошадь.
С сенокосной поры и до поздней осени от Петра Милехина не было писем. Мать и Степа затужили, работа валилась у них из рук, одолевали тревожные думы: «Жив ли отец?»
Якуня помалкивал. Когда с ним советовались: «Как же быть?» — он качал головой и твердил:
— Не знаю. Искать, где его найдешь, дорог много, а на каждой ходит горе и смерть.
Мать заливалась слезами:
— И зачем он только ушел?
Сжали овес, сложили его копной на деляне, собрали картофель, овощи, вырыли для них на дворе погреб, нужно было строить амбар, но Степа отказался:
— Не буду.
— Как же это, Степушка?
— Не могу.
— Может, и объявится отец, письмо пришлет.
— Да, «объявится…» — с горечью говорил парень. Он достал удочки и опять начал ходить на Ирень, но там меньше удил, а больше глядел на дорогу, поджидая отца.
Морозы заковали реку и землю, подул ветер, и посыпался первый снежок. Якуня пригнал в поселок стадо, повесил на стену кнут, рожок и сказал:
— Марья, приготовь-ка к утру хлеба!
— Собираешься куда-нибудь?
— Пойду.
— Ладно, испеку.
Марья растворила квашню, поставила ее на печку киснуть, подошла к Якуне и спросила:
— Отца-то помнишь аль забыл?
— Его и пойду разыскивать.
Утром по первому снегу Якуня ушел разыскивать Петра, а Степа закинул удочки на потолок, взял топор и начал делать из досок санки.
— Чего ты, парень, задумал?
— Овес буду перевозить. Лошадь-то нам ведь не нанять, я и думаю на санках перечалить: теперь рекой легко и гладко.
— Эх, горемычный… — Марья вздохнула.
Холодный ветер мчался среди высоких берегов Ирени, завывал и кидался охапками снега. Степа в старой шубенке, закутанный материной шалью, перевозил на санках овсяные снопы с делянки. За день он делал две ездки; в первую привозил двадцать пять снопов, а в другую — двадцать: уставал парень и больше не мог. Ночью снег заметал пробитую тропу, и наутро приходилось пробивать снова.
Мать совала парню деньги, выработанные на чужом покосе, и говорила:
— Найми ты лошадь, не мучься, на лошади все снопы за день перевезешь, а сам-то сколько проходишь, ползимы ведь.
— Перестань, мамка. Деньги потребуются, а мне все равно делать нечего.
И Степа упрямо возил. Не держали его ни метели, ни морозы, ни оттепели, когда Ирень в стрежных местах ломала лед, и вода выступала полыньями.
На рождестве вернулся Якуня. Он вошел в избу, помолился в передний угол и сказал:
— Принимай, Марья. — Помолчал и прибавил: — С доброй вестью.
— Нашел, жив он?
— Жив. — Якуня порылся за пазухой и подал смятый конверт. — Письмо, читай!
— Степки-то нету, я побегу за ним, он в поселке сидит где-то.
Ушла Марья, а Якуня достал из-за пазухи газетину, развернул ее и положил на стол пачку замусоленных рублевых бумажек.
Походил Якуня из угла в угол, пересчитал бумажки и сказал негромко:
— Надо бы рублика два за труды мне. Не догадается Марья, — вздохнул и отодвинул пачку.
Вернулся Степа и прочитал письмо сначала про себя, а потом вслух.
В письме отец сообщал, что все лето он перебивался без работы, оттого и не писал. Всего только недавно устроился в заводе у мартена на постоянную. Думал поработать и приехать домой, а тут явился Якуня.
Звал отец и сына и мать к себе на жительство. «Нечего вам горе мыкать. Оставьте в избенке Якуню, а сами ко мне. Мать на работу куда-нибудь сунем, а Степку в ученики. Завод поднимается, и безработица не грозит».
В письме ничего не упоминалось про деньги, и Якуня пожалел, что не отделил от них рублика два-три. А Марья и на самом деле позабыла отблагодарить старика, она все деньги спрятала в сундук. На другой день Якуня встал, охая и вздыхая. Весь день он просидел в избе с опущенной головой, в какой-то нерешительности, и только вечером осмелился попросить у Марьи рублик:
— На лекарствие, болезнь я заполучил в дороге.
Марья дала Якуне три рубля и сказала:
— Лечись да шапчонку новую заведи, эта совсем истрепалась.
Якуня сказал «спасибо», низко поклонился Марье и обещал непременно купить добротную шапку. Вечером он долго молился за всех, радостно сообщал богу, что теперь будет в тепле, но… шапку все-таки не купил и продолжал ходить в старой.
— Ты уж, Марья, не сердись, что шапчонку я не купил, — оправдывался старик, — прохожу и в этой, а денежки на гроб, на помин души. Смерть я чую.
— Да ты сильно болен? — всполошились Степа и мать.
— Не болен я, а чую, что смерть меня зовет, отходил, знать, свое.
Степа написал отцу, что мать не согласна уезжать из Дуванского. Здесь у нее огород, заимка, и она их не бросит. Сам Степа тоже не поедет до весны, а весной, когда поможет матери засадить огород, тогда и приедет. Он бы приехал сейчас, но матери одной не справиться с огородом, к тому же за зиму нужно построить амбар и заготовить дров.
