Шел Степа по заброшенной насыпи, которая, подобно Ирени, извивалась между гор, покорно обходила каменные кряжи, преграждавшие ей путь. На горах шумели густые леса, у горных подножий лепились деревеньки, небольшие прииски, курени угольщиков и дроворубов. И горы и лес оглашались звоном нашейных кутасов, стада здесь разбредались далеко и вольготно. Все напоминало Степе родное Дуванское — и синие горы, и шаловливые речки, и перезвон кутасов; казалось, что вдруг выйдет Якуня и заиграет в дудочку.
Парень слыхал от отца, рассказывали и другие рабочие, что по реке Ирени тихий уголок. А есть шумные места по Уралу. Что ни поселок, то завод, прииск. Не раз Степе думалось про эти места, где непрестанный труд, шум, веселье и деньги, и сейчас хотелось поскорей увидеть их, но глаз упирался в горы, которых было несчетно много, и каждая имела свое лицо. Одни поднимались вверх острыми клиньями, другие напоминали округлые шапки и церковные купола, третьи были уступчаты, точно лестницы, по которым ходят великаны.
Километре на десятом от Дуванского Степа остановился у куреня, близ которого девушка разводила костер. На поляне крутился ветер и тушил у нее спички. Девушка стояла перед костром на коленях, осторожно совала под ленточки бересты зажженную спичку, но ветер налетал, и пламя, вспыхнув на мгновение, умирало, оставляя маленькую струйку дыма.
— Тетка, скажи-ка, когда будет станция? — спросил Степа.
— «Тетка»! Какая я тетка! — полусердито, полушутливо откликнулась девушка и повернула к Степе лицо. Она была совсем еще молоденькая, подросток.
— До станции далеко ли? — громче повторил парень.
— Не мешай, видишь. Становись да загороди костер от ветра!
— Давай я зажгу, а ты заслони!
Девушка расставила ноги, руками распахнула сарафан и с трех сторон оградила костер. Степа первой же спичкой поджег бересту, и пламя рванулось вверх остроконечным парусом.
— О чем ты спрашивал? — напомнила девушка. У нее повеселело лицо и голос был ласков, ее радовал бойкий огонек.
— Скоро ли станция?
— А не знаю. Много раз туда ездила, а спросить, сколько чего, так и не спросила. Подожди, отца разбужу.
— Не надо.
— Ничего, к чаю все равно будить. Тятя, тятя! — покричала девушка. Из шаткого прутяного шалаша выполз старик. — Знать он хочет, далеко ли станция, — и кивнула на Степу.
Старик глянул на дочь, на костер, на Степу и спросил:
— Чей ты?
— Из Дуванского.
— Из Дуванского, а там чей?
— Петра Милехина сын.
— На заработки? Пастуху Якуне сродственником приходишься?
— Да. К отцу еду.
— Иди ты не насыпью этой, а тропинкой влево от первого мостика. По насыпи проплутаешь до вечера и не дойдешь, по-дурацки ее строили, все горы опетляли, а можно бы напрямую. В городу будешь, парень?
— Буду.
— Разузнай там, где можно учиться. Вот ее, — старик показал на девушку, — в ученье мерекаю отдать.
— Поговоришь ведь только. Другой год слышу про ученье, а сама все в курене, старухой скоро буду, — сказала девушка и отвернулась.
— Зовут-то как?
— Степан Милехин.
— Вот, Степан, расспроси все да напиши мне по совести, без всяких шалостей, значится. Она — девка старательная, и мне поучить ее охота, одна у меня.
— Забудет он, — обмолвилась девушка.
— Я-то забуду? Как приеду, в первый же день и разузнаю.
— А ты не торопись, тише едешь, дальше будешь. Не спеша веревочку вей, крепче, — посоветовал старик.
Попросил Степа ковш воды, выпил, попрощался и пошел. Не отошел и сотни шагов, как девушка догнала его и со смехом заговорила:
— Эх, ты, «не забуду, напишу», а куда писать-то будешь, кому, спросил?
— Забыл совсем.
— Забыл. Нарочно не спросил!
— Не нарочно, а забыл, выпил воды и… Говори, как зовут деда?
— Мне пиши. Деревня Озерки, волость ваша, Дуванская, Настасье Кирилловне Дымниковой. Запомнишь? Многих просили, все обещались, и ни один, хоть бы слово, вот уж другой год.
— Запомню, запомню. Настасье Кирилловне Дымниковой, в Озерки.
— А не напишешь, и мимо нашего куреня не ходи! — повернулась и убежала к отцу.
Степа крепко уложил адрес в своей памяти. Он и сам не знал, как попадают учиться в город, но решил спросить у отца, у сведущих людей.
Вечером он пришел на станцию, взял билет до города и в ожидании поезда бродил по платформе. Около станции целое поле было застлано рельсами, по ним бежали составы туда и сюда, передвигались с одного пути на другой. Маленький паровозик, почти такой же, какой бегал в Дуванское по узкоколейке, суетился среди вагонов, расталкивал их, шарахал, а они пронзительно стучали буферами.
Здесь было много шума и суеты, непонятной для Степы. Все было не так, как в Дуванском. Станция — каменная и обширная; паровозы — крупней; вагоны — также и разных сортов, с надписями, в которых плохо разбирался Степа. Он долго думал и догадался: если написано «Р. — Ур.», то значит вагон с Рязано-Уральской железной дороги, «М.—К.» — то с Московско-Казанской, но никак не мог понять надписи «16,5 т.» — и это было на всех теплушках.
