— Ты, Степашка, может, и вовсе не поедешь к отцу, пусть он работает, а мы будем здесь, — заговаривала не однажды мать, ей не хотелось расставаться с сыном. — Там ни выстирать некому, ни одежонку починить, будешь жить в грязи.
— Весной увижу, — коротко отвечал парень.
Отцовское письмо напомнило ему былые времена, когда Дуванский завод работал и гудел. По ночам Степе начали грезиться гудки, дружный труд, огни домны, слышались шаги идущих смен. Иногда он просыпался среди ночи и будил мать:
— Вставай, приготовь-ка завтрак, гудок уж был.
— Какой гудок?
— Первый.
— Да очнись, парень, гудки у нас с прошлого года не гудят.
— А я слышал.
— Во сне ты слышал.
Степа оглядывал избенку, спящего Якуню, и ему становилось понятно, что гудки он действительно слышал во сне.
От отца каждую неделю получались письма, в которых он настойчиво звал сына, и Степу все сильней тянуло в далекий завод, где вертятся станки, из-под валов ползет железный лист, и покрывают тем листом все крыши необъятной России.
— Уедешь, Степушка? — все чаще начала спрашивать мать.
— Уйду, — говорил сын. — Не ушел бы, если б наш завод…
— Работал?
— Да…
— То-то и оно… Не Якунина в тебе душа, а отцова: сызмальства к гудкам привык…
Якуня всю зиму поджидал свою смерть, готов был встретить ее спокойно и радостно, с улыбкой.
— Не мало я походил, другому мое место надобно… Другой будет радоваться, а я полежу.
Но смерть медлила. Старик помог Степе достроить амбар и за зиму сплел большую связку лаптей.
— Кому ты, дядя Якуня, лапти готовишь? — допытывался Степа.
— Износят, может, и меня вспомянут. Ты вот наденешь. Отцу пары две увези.
— Там лапти не носят. И здесь один ты — лапотник.
Весною, когда деревья покрылись первой пахучей листвой и долины зазеленели, вызвали Якуню на собрание и сказали:
— Мы ведь на тебя рассчитываем, пастухом-то пойдешь?
— А если смертушка меня позовет?
— Тогда другого будем искать, а до смерти походишь?
— Похожу уж, ладно уж.
И Якуня по-прежнему водил стадо, улыбался, из липовых сучьев делал ребятам игрушки, только говорить и играть на дудочке стал меньше; иные дни умолкал совершенно, и народ начинал беспокоиться: «Уж не умер ли наш Якуня в горах? Что-то не слышно».
Но старик по вечерам приходил со стадом.
— Чего ты играть забросил?
— Душу беспокоить не хочу, в тишине-то ей лучше, — отвечал Якуня.
— Может, трудно?
— И трудно, — признавался он.
Степа помог матери засадить огород, засеял яровой клин и объявил:
— Уезжаю к тятьке.
— Я уж думала, что ты забыл, — глухо проговорила мать.
— Узнать надо, как он там.
Парень обошел в день отъезда весь поселок, постоял на берегу Ирени, послушал ее неумолчный говор, поглядел на горы и свернул к заимкам, которые были выкорчеваны и засеяны его руками. На одной из них зеленела густая, крупноперая озимь, на другой пробивались желтые всходы овса.
Представил Степа, как со временем зашумит рожь, и подумал: «Можно бы не уезжать. Жить да жить здесь. Только вот завод…»
Оглянулся на бездымную трубу завода и в этот час пожалел, никогда так не жалел, как в этот час, что завод не работает.
Проходя мимо пустых корпусов, заметил, что трещины в стенах увеличились, один угол подмыла Ирень, и он скоро рухнет; водостоки упали на землю и лежат, точно длинные толстые змеи. Замок на воротах заржавел, давно к нему не касалась рука человека и не свербил в нем ключ.
Степа обул лапти, сплетенные Якуней, и ушел по насыпи узкоколейной дороги, которая заглохла совершенно, покрылась травой и желтыми одуванчиками. Якуня провожал его с километр и все говорил:
— Не ходи, не к добру ты, не к добру. Ребенок ведь, вымотаешь силенку допреж времени и пойдешь с сумой по миру, по людям. Одно там железо да шум, видел я, слышал, никакой тишины и радости. А кругом в земле роются, нутро ей выворачивают, не простит она этого. Терпит матушка, да как сразу рухнет.
— Земля-то?
— В шахте, не слыхал, что ли, народу-то сколько давит? А не ройся, не мешай ей думать. Она ведь лежит и думает, что бы на пользу и на утеху человеку родить. Не ходи. Живут там по-скотски, хуже. Скотинка семьей живет в своем хлеву, а там и не поймешь, кто откуда. Вернись-ка, покуль мы от дома недалеко ушли.
Слушал Степа, ничего не возражал, но продолжал решительно идти дальше. Тогда Якуня припал к его уху и шепнул:
— Умру я, рожок тебе оставлю… Приходи.
— Рожок-то музею обещан, — напомнил Степа.
— Сперва ты отдудишь, потом уж в музей.
— Ладно, приду, — утешил старика парень, подал ему руку и зашагал еще быстрей по заброшенной насыпи.
Вернулся Якуня обиженный и виновато признался Марье:
— Уговаривал, не хочет вертаться, душа его по железу стосковалась. Вот оно какое дело.
