Нет, искать нужно там, куда взор обычного человека не проникнет. Жюдаф разговаривал с призраками, домовыми, собаками, кошками, лошадьми, деревьями... Зданиями, каретами, уличными фонарями.
Уличные фонари мало чем могли помочь. Жюдаф просто любил с ними болтать.
- Нет, я ничего не видел, - сказал зеркальный столик в цирюльне. – У моего хозяина много гребней... было прежде. Сейчас остался один.
- Один все-таки остался? – удивился Жюдаф. – Надо будет его опросить. А где же тогда эти гребни исчезают, скажи на милость? Мест без единого предмета на свете нет.
- При мне тоже исчезали, - чуть промедлив, сказал зеркальный столик. – Только... здесь у меня как бы помрачение. Понимаешь?
Жюдаф вздохнул и стер со столика пыль. Тот аж засиял от удовольствия.
- Теперь помрачения нет? – осведомился сыщик.
- Нет-нет, я же не в этом смысле, - торопливо сказал столик. – Я просто не вижу, как это происходит. Я же просто предмет обихода. А тут, наверное, без мощной магии не обходится.
- Да, это закономерно. А ты можешь показать историю своих отражений?
- Могу. С удовольствием. Но... если ты не против... можешь еще вон в том уголке?.. Там никогда не протирают...
Хозяин цирюльни с любопытством наблюдал, как сыщик ходит по его заведению, осматривает мебель, бормочет что-то себе под нос... зачем-то протирает столик...
- Спасибо, конечно, ваша мудрость... – осмелился вставить словечко он. – Но... вы меня опросить хотели или столик мой?
- В первую очередь столик, - рассеянно сказал Жюдаф. – И еще ваш гребень.
Репадин Жюдаф мог разговорить кого угодно и что угодно. Хоть кота, хоть яблоню, хоть сковородку.
Не в буквальном смысле, конечно. У неодушевленного нет души и разума. Потому оно и именуется неодушевленным. На самом деле Жюдаф не общается с предметами, а проникает таким образом в их ауру, изучает следы в астральных тенях. Для него вещи оживают, ему кажется, что они начинают говорить. Обретают даже какие-то характеры, чувства.
Но по факту весь разговор происходит в голове Жюдафа. Больше этого никто не видит и не слышит – в том числе другие волшебники.
Свой последний гребень цирюльник долго не хотел даже показывать. Но в конце концов все же кликнул мальчишку. Тот прибежал радостный, с примотанным ко лбу черепаховым гребешком.
- У вас все настолько плохо? – спросил Жюдаф.
- Да сами ж видите, ваша мудрость...
- Я не к вам обращаюсь, сударь.
Гребешок сразу начал жаловаться. Он прекрасно знал, что остался одним из последних, что почти все его собратья сгинули – и трясся от ужаса.
К тому же ему не нравилось, что теперь люди не спускают с него глаз, а этот мальчишка вообще таскает у себя на лбу. Гребню было неловко и стыдно. Он хотел делать то, для чего предназначался – расчесывать волосы. А в перерывах – лежать на туалетном столике. На привычном месте.
Он просто гребешок. Он многого не хочет от этой жизни.
Узнать от него удалось еще меньше, чем от столика. Тому перевалило за сорок, он принадлежал еще дедушке цирюльника и накопил немалый опыт, как для предмета мебели. Гребешку же не исполнилось еще и двух лет, он мало что видел и был слегка глуповат.
Эта самая псевдоличность неодушевленного зависит от астральной тени. А она зависит от истории предмета. Кто его делал, из какого материала, что с ним происходило на протяжении существования.
От старой мебели можно узнать многое – она бывает мудрее иных людей. Проливавшее кровь оружие обладает яркой индивидуальностью, хотя узким спектром интересов. Книги рассказывают в первую очередь о том, что в них написано. Одежда бывает... странной. Ювелирные изделия обычно скрытные и холодные.
Жюдаф опросил еще кота цирюльника, дверь и само здание. Удивительно, насколько кишит жизнью мир вокруг, если ты учился в Субрегуле. Оживают неодушевленные предметы, начинают говорить звери и птицы, повсюду появляются духи, а в каждом доме тебя встречает домовой.
Как раз домового сыщик сейчас и расспрашивал.
- Итак? – постучал он по кристаллу Сакратида. – Ты что-то знаешь, хозяин?
- Ну, как бы это сказать... – мялся крохотный человечек. – Я-то сам ничего не замечаю, и другие тоже ничего не замечают, но ребята тут говорят, что как бы, это, если можно так выразиться, тут такое дело...
- Да-да, я слушаю, - покивал Жюдаф.
- А вы не перебивайте меня! – тут же вспылил домовой. – Я так не могу, я так не могу! Ишь ты, пришел тут, важный человек! Волше-е-ебник!.. Фу-ты, ну-ты!..
- Ладно, спрошу у кого-нибудь другого, - развернулся Жюдаф.
- Нет уж, вы погодите! Я на вас время, значит, уже потратил, а вы мне от ворот поворот?! Дайте уж договорить теперь!
Жюдаф постарался не выказывать раздражения. Домовые. У них-то личность не псевдо-, не слепленная его же собственным волшебством из астральной тени, а самая настоящая. Любой дух места – именно что дух. Индивидуальность, сложный характер. Причем по факту – божество, пусть и самое низшее.
