— Да.
Что и требовалось доказать.
— Я никуда не пойду.
— Не дури. Себя видела? Уже синеешь.
— Да пофиг. Лучше с соплями слягу, чем в твоей квартире окажусь.
— Не делай из меня монстра. Не сожру ж я тебя.
— Не сожрёшь. Подавишься. Но всё равно не пойду. Я предупреждала: в твой музей венерических болячек я ни ногой.
Злится. И без того острые скулы становятся прямо-таки опасными. То и гляди, порежешься.
— Заканчивай с тупыми шутками. Уже неактуально. Чтоб ты знала, я к себе не таскаю всех подряд. Это привилегия.
— Что так? Иначе бы влюблённые кошки зацеловали до герпеса лифт и исписали посланиями весь этаж? Устроили бы стену плача? Ночевали толпами на коврике в надежде на твой утренний пинок?
Воронцов изумлённо моргает.
— Ты меня ни с кем не перепутала? Я не рок-звезда.
— Это ты сейчас с облегчением или огорчением уточняешь? — резкий порыв ветра забирается за шиворот и меня всю передёргивает. Что не остается незамеченным.
— Хватит трындеть. Быстро заходи! Иначе завтра точно с температурой сляжешь!
— Не пойду.
— Покровская, твою нахрен. Харе выёбы***ься! Мы уже все оценили, какая ты гордая и непреклонная. А теперь марш в подъезд!
— Не пойду.
— Значит, силком затащу.
— Только попробуй!
— Попробую. Тебе не понравится.
— А я тебе потом лицо расцарапаю.
— Я жду.
— Отвези меня домой! Ко
— Я считаю до пяти…
— Печально, если за столько лет ты только до этой цифры и дошёл.
— Один…
Не пойду я никуда! Я чё, больная, добровольно отдавать себя в его извращённые лапы? Четыре стены, ноль свидетелей и он. В порнушке так всё и начинается, а тут ещё вечер такой мимимишный вышел. Дура. Зачем я открыла рот? Надо было молчать. А то вон как подорвался. Решил, видимо, что дело в шляпе.
— Да пошёл ты.
— Два.
— Хоть десять.
— Три.
Начинаю нервничать. Но всё равно упрямо не сдаю позиций. Достаю телефон, спрятанный под корсетом. Косточки так давят, что там надёжней банковского хранилища. Не выпадет. Куда меня завезли? Какой адрес?
— Четыре.
Демонстративно игнорирую его существование и пытаюсь заказать околевшими пальцами новое такси.
Пять так и не звучит.
Глеб
Втаскиваю упирающуюся Мальвину в квартиру. Это пиз***. На шее кровоточат царапины от ногтей, а соседи по лестничной клетке теперь думают, что я маньяк-коллекционер, потому что визжала она, как резанная. Визжала, вопила и извивалась всеми возможными способами. Странно, что тросы лифта выдержали, и мы не ёб***ись нахрен в шахту, так трясло кабинку.
В обуви влетаю в гостиную, скидывая на диван брыкающуюся на плече ношу. Грубо скидываю, без нежностей. Еле донёс. В глазах до сих пор искрит после того, как мне прилетело с ноги по яйцам. Думал, сдохну. Такого прихода я давно не ловил.
— Офонарел? — Покровская валяется на спине, потешно дрыгая ногами и смахивая закрывшие лицо волосы. Пыхтящая перевёрнутая бирюзовая таракашка.
— Я тебя предупреждал, — строго цыкаю ей и возвращаюсь в коридор, чтобы закрыть дверь. Для надёжности убираю ключи в карман: надумает бежать — придётся пройти полосу препятствий и затеряться в моих брюках. Если что, я не против и готов поддаться.
Вернувшись, застаю её в той же позе. Только теперь она лежит уже более удобно, бесцеремонно закинув обутые ноги на спинку дивана. Руки скрещены на на груди, а глаза опасно прищурены. И зыркают на меня. Ух, боюсь-боюсь. Боялся бы… если бы не её задранная юбка и обнажённые бёдра, которые абсолютно не прикрывает крупная сетка на колготках.
— Это бойкот? — не могу не улыбаться. Мальвина как заряд хорошего настроения. Маленькая батарейка, которая меня подзаряжает.
— Я буду кричать, — предупреждает она.
— Зачем?
— Если тронешь, закричу. Буду орать, пока кто-нибудь не вызовет полицию.
Да ради бога. Уж с ментами я как-нибудь разберусь. Всего-то и стоит назвать фамилию.
— Чай будешь?
Неожиданная смена темы её удивляет.
— Нет.
— Кофе?
— Нет.
— Какао? — дует губки. И как сексуально это делает… Бл***. Так, стоп. Я дал себе слово держаться. — Какао. Будешь или нет?
— Буду, — бурчит маленькая бука.
Бл***. А я буду её. Хочу. Хочу раздеть её, оседлать сверху и целовать. Целовать эти надутые щеки, эти крепко сжатые обкусанные губы, шею, грудь… Всю. Но вместо этого иду на кухню делать какао. Что делать. Жизнь — боль.
Пока занимаюсь, слышу, как шебуршатся в прихожей и лишь самодовольно усмехаюсь.
— Не сбежишь. Ключи у меня, — подмигиваю чашке и пакету молока, будто они со мной в сговоре. Столько улыбаться нельзя, но сегодня у меня конкретно едет крыша. А началось всё с её танца.
Прислушиваюсь. Фырчит и ругается. Что-то роняет. Опять ругается. Долго там ковыряется. Пытается взломать замок? Не знаю. Когда снова появляюсь в гостиной, Мальвина уже на диване. Правда на этот раз сидит нормально. И всё так же со скрещёнными руками. Рядом лежит деревянная обувная ложка с тяжёлым набалдашником в виде орлиной головы. Такой если прилетит по темечку, мало не покажется. И много не покажется. А что покажется — вопрос. Но точно ничего хорошего.
— Это зачем? — интересуюсь я.
— Вместо биты.
Вместо биты.
