— Ясно, — кивают мне. Удивительно, но он не злится. Не обижен. И даже не удивлён. Зато задумчив. — Не могу не уточнить, твоё решение как-то связано с парнем, с которым ты вчера гуляла в парке?
Рука с поднесённой к губам чашкой выделывает нервный финт и весь напиток оказывается на водолазке. Ауч, горячо. И мокро.
— Откуда ты знаешь?
— Волков видел вас.
Трындец. Это какое-то издевательство, чесслово. Валера Волков — наш общий знакомый, хороший друг Ромы. Живущий, блин, вообще на другом конце города. Но оказавшийся, блин, вчера почему-то именно в том парке! Блин. Блин, блин, бли-и-ин. Весь мир восстал против меня, по ходу.
Чашка звякает о блюдце, а я прячу смущённое лицо за упавшими волосами.
— Понимаю, что прозвучит это глупо, но у нас ничего не было, — оправдание так себе, но всё лучше, чем ничего.
— Только блуждания за ручку?
Супер, он и про это знает. Какое мерзкое состояние. Портовая шлюха, наверное, чувствовала бы себя комфортней на допросе с пристрастием.
— И поцелуй. Один. Ничего более, — честно признаюсь я. О поцелуе точно никто не мог бы узнать, однако какой уж смысл теперь врать?
— Но ты хотела большего?
— Хотела… Прости.
— У вас с ним серьёзно?
— Нет. Это была ошибка, которую я не совершу повторно, — мой голос поразительно твёрд. Кажется, я правда верю в то, что говорю.
— Как интересно. Ошибка. Однако ты всё равно хочешь расстаться.
— Хочу. Так будет правильно.
— Я тебя понял, — кивает Рома, жестом подзывая топчущего у входа долговязого официанта, обнимающего поднос крепче подружки, и прося счёт. Ну вот и всё. Наше недосвидание подходит к завершению. А я не успела доесть свой чизкейк. Даже ещё не пробовала его.
Домой едем в том же молчании. Всю дорогу нервозно ковыряю ногти и неосознанно грызу губы. Уровень неловкости — красный. Поразительно, как близкие люди в секунды вот так становятся чужими. По щелчку, от всего лишь одного слова. Пшик и словно никогда не было ни этих месяцев, ни переписок, ни поцелуев, ни признаний.
Опель тормозит возле раздвижных бортовых металлических ворот, внутри которых прорублена калитка. Сижу, не торопясь выходить из машины. Надо прощаться, разойтись на чем-то мирном, но говорить трудно. Писец. До чего ж паршивый день. Скорей бы он уже закончился.
— Ты сильно обижен, да? — нарушаю гнетущую тишину я.
— Нет, — спокойно отвечает Рома. — На что обижаться? Сам виноват. Я часто тобой пренебрегал, а ты заслуживаешь большего. На самом деле удивлён, что ты не бросила меня раньше. Я бы себя, наверное, бросил.
— Всё было не так плохо. Честно.
— Спасибо.
— Надеюсь, у тебя всё будет хорошо, — с нежностью целую его колючую щеку в последний раз и вот теперь выхожу на улицу, прихватив с заднего сидения сумку. Всё. Конец. А главное, никаких заезженных обещаний про "останемся друзьями" и прочие бла-бла. Чушь всё это. Нельзя спать с человеком, говорить ему о любви, строить планы на будущее, а потом общаться будто ничего не было. Это садизм. Лучше обрубить всё на корню. Отодрать пластырь рывком. Ранка потом спасибо скажет.
Странно прозвучит, но мне легко. Нет, правда легко. Словно скинула с себя килограмм двадцать давящего на плечи металлолома. Тем ироничней, что утром с Глебом такого ощущения не было. Ироничней или трагикомичней. Я пока не поняла.
Кстати, о Глебе.
Проверяю телефон и знатно приофигеваю. Давненько его так не распирало от пропущенных вызовов и непрочитанных сообщений. Полный набор: от мамы, Аники и, конечно же, Воронцова.
Эти смс приходили когда мы ещё были у Оли. Дальше приличный разрыв — почти три часа и снова:
Последнее сообщение уже от Аники. Хех, ну да. Дреды тоже надо мыть, если кто не знал.
И вот что ей ответить? Хорошенько взвешиваю все "за" и "против". Нет. Запал кутить прошёл. Я слишком устала. И общения на сегодня с меня тоже достаточно. Самое лучшее, что я могу для себя сейчас сделать — просто побыть одной, так что даю ей отбой, перехватываю поудобнее тяжёлую сумку и иду у крыльцу.
Нет. Покой нам только снится. Не знаю, где я так нагрешила, но если сегодня упадёт метеорит посадочной площадкой для него станет моя макушка. Отвечаю.
— Ну и где ты была? — с порога настигает меня сначала сердитый голос мамы, а затем появляется на горизонте и она сама: в цветастом фартуке и с вскинутой в руке лопаткой, перемазанной маслом.
