Пария полностью

– Ты не хочешь с ним ехать, – сказал цепарь со своим странным акцентом, тщательно выговаривая слова, как человек, не рождённый в этом языке. – Ты его и вытаскивай.

Я уже приготовился к насилию, и это внезапное отсутствие цепей и сдерживающих рук погрузило меня в состояние растерянной нерешительности. Цепарь стоял и смотрел на меня, с любопытством наклонив голову и с лёгким оттенком весёлости на лице. Он был в добрых шести шагах от меня – приличное расстояние для парня, который привык ускользать от нападающих мужчин.

– Да, – сказал он, и изгиб его губ растянулся в полноценную улыбку, – ты можешь бежать. – Он указал на окружающие болота. – Я не буду преследовать. И они тоже. – Он дёрнул головой в сторону охранников на лошадях. Я отметил, что, в отличие от него, им совсем не весело, и они даже не пошевелились, чтобы подъехать ближе. Я знал, что они из тех, для кого жестокость – это отдых, но сейчас их поведение пугало даже сильнее, чем рвение. Они сидели в сёдлах, глядя на разворачивающуюся драму осторожно, но твёрдо, как люди, которые не в силах отвести взгляд от мерзкого представления.

«Они ожидают, что я здесь умру», – понял я, и снова посмотрел на цепаря. Он всё так же улыбался, не пытаясь подойти ближе.

– Болото ближе всего в ту сторону, – сказал он, указывая мне за плечо. – Помучаешься где-то с милю по топкой земле и окажешься у него. А там будешь ходить по краю трясины и медленно замерзать. Спустя какое-то время попытаешься вернуться на дорогу, но ты до неё не доберёшься. Тебя раньше убьёт холод, если только не решишь утопиться. Или нет. – Его губы дёрнулись, когда он сдержал смех. – Может, тебя найдёт какой-нибудь добрый рыбак, проверяющий свои сети. Может, эта добрая душа затащит тебя в лодку и отвезёт в свой тёплый уютный домик.

Тут у него вырвался смешок – пронзительное хихиканье, наводившее на мысли о придушенной кошке. Когда смех утих, он опустил руку на голову Тории – тут её лицо скривилось от страха и отвращения – и мягко провёл пальцами через спутанные шипы её волос. Память о том, что эти руки сделали с Райтом, несомненно, вспыхнула в ней так же ярко, как и во мне.

– Но знай, – продолжал цепарь, – что, если ты убежишь, она умрёт. Я её не убью, но не буду её кормить, и не дам воды. До Рудников пять дней. – Он чуть сильнее наклонил голову и в искреннем любопытстве изогнул брови. – Как думаешь, проживёт она так долго?

Его весёлость испарилась, сменившись напряжённой сосредоточенностью, а глаза буравили меня так, что он напомнил мне Декина, обдумывающего очередной план. Исход этого испытания очень интересовал цепаря. А ещё, судя по мрачному спокойствию, с которым за этой драмой наблюдали охранники, я не первый, кого он так испытывал. Сколько тел усеивают болота по краям этой дороги? Сколько ещё отчаянных глупцов сбежали вместо того, чтобы остаться и спасти едва знакомого спутника?

«Шанс всегда есть», – напомнил я себе, а глаза неумолимо возвращались к Тории. Она отказывалась смотреть на меня, опустив голову и закрыв глаза, избавляя меня от вида своего страха. То, что эта доброта – если это была доброта – оставила выбор целиком в моих руках, вызвало во мне краткий приступ негодования. Из-за одной Тории я бы не задержался. Будь дело только в ней, я рискнул бы отправиться на холодную, почти верную смерть в болота и трясину. Нашёл бы свой путь. Если бы пришлось, то переплыл бы ебучую трясину, и Бич побери всех добрых рыбаков.

Сдержав стон, я покрепче сжал ключ, который кинул мне цепарь и на дрожащих ногах пошёл к телеге. Вытащить из неё на дорогу всё сильнее вонявший труп Спящего Борова в моём-то состоянии было ох как непросто – потребовалось немало долгих минут напряжения всех сил без помощи цепаря или наблюдающего эскорта.

– Стащи его в трясину, – приказал он, когда тело, наконец, вывалилось из телеги, и, коснувшись твёрдой земли, породило очередной порыв вонючего газа. – Это королевский тракт, и негоже засорять его останками разбойника.

Я сделал, как он велел, и, проваливаясь по колено в трясину, с трудом потащил вонючую тушу Спящего Борова до травы. Мне не суждено было когда-либо узнать его имя или преступления, за которые он попал в телегу. Но кто бы это ни был, и каковы бы ни были его проступки, я не мог себе представить, что он заслуживал того, чтобы умереть среди незнакомцев и быть выброшенным на обочину дороги, словно мусор. Мне доводилось видеть, как мёртвым собакам оказывали больше уважения.

От сильной усталости обратно в телегу мне пришлось ползти, а подниматься в клетку – на руках, которых я не чувствовал. С первой попытки я упал, снова вызвав пронзительный смешок цепаря. Наконец-то испытание, видимо, привело к повеселившему его результату, и моё истощённое состояние сильно ему понравилось.

Я улёгся на дно телеги, а он наклонился поближе, поднёс губы к моему уху и прошептал своим излишне точным тоном:

– Они почти всегда выбирают побег. Даже если к колесу прикован родственник. Страх разбойников перед цепями обычно побеждает. Но ты остался.