Гилберт не спеша покрутил монету перед, очевидно, слабовидящими глазами и довольно покряхтел, удостоверившись в её возрасте. Однако больше всего его явно интересовал свёрнутый и перевязанный пергамент.
— Ты его читал? — спросил он, не развязывая тесёмку, а вместо этого постукивая по пергаменту испачканным чернилами пальцем. Движение казалось неуверенным, каким проверяют, насколько горяч горшок.
— Она мне диктовала. — Я вытер с глаз влагу и попробовал улыбнуться. Мешок я держал сбоку, надеясь, что из-за интереса к документу в руке он не станет требовать, чтобы я показал всё содержимое. Если бы он так поступил, то обнаружил бы другую, более длинную версию завещания Сильды, хотя читать её было бы сложнее. — Понимаете, я писарь.
Восходящий Гилберт в ответ рассеянно кивнул, не отводя глаз от завещания.
— И ты говоришь, это полный документ?
— Насколько мне известно. — Я нахмурил лоб, изображая недоумение с лёгким налётом обиды. — Она не из тех женщин, кто терпит нечестность, и прежде всего в себе.
— Не из тех, — согласился он, чуть пожав плечами. — По крайней мере, так было, когда я с ней общался, хотя наше знакомство было кратким. Когда она умерла?
В этом месте я не видел смысла врать. Гилберт отлично знал о том, что я разбойник, и о моём последнем преступлении. Однако я решил, что лучше не просвещать его о роли Сильды в её собственной кончине. В Ковенанте не было официальных запретов на самоубийство, но всё же духовенство на такое смотрело неодобрительно.
— Два дня назад, восходящий. Мы выкопали туннель для побега с Рудников. Он рухнул прежде, чем она смогла выбраться. Они все умерли, вся её паства, кроме меня и моих спутников.
Он наконец-то взглянул на меня:
— Она собрала на Рудниках паству?
— Да, восходящий, и её очень любили.
— То есть, идея незаконного побега принадлежала ей.
— Да. Но я думаю, её намерением было передать в руки Ковенанта это завещание вместе с копией свитка мученика Каллина.
Не ожидая его разрешения, я вытащил свиток из мешка и достал его из запечатанного кожаного тубуса, защищавшего его во время нашего побега из Рудников. Восходящий без особого интереса взглянул на протянутый свиток и, наконец, принял его. Развернул первые несколько дюймов, и его брови удивлённо приподнялись.
— Это твоя работа? — спросил он, не пытаясь скрыть сомнение в голосе.
— Так и есть. Восходящая Сильда была прекрасным учителем.
Его лицо немного помрачнело, он отвернулся, отошёл и сел с обоими документами за большой дубовый стол.
— Тебе не стоит использовать её титул, — сказал он. — По крайней мере, в присутствии других священников. Титула её лишили, когда король Матис огласил приговор. Как я понимаю, тебе известен состав её преступления? Раз уж ты записал её завещание.
— Известен, восходящий. — Я помедлил, тогда он повернулся ко мне и смотрел мне в глаза, пока я не ответил: — Убийство.
— Да. — Он снова перевёл взгляд на свиток, развернув его на наклонной поверхности стола. — Убийство коллеги священника, на самом деле. Можно сказать, худшее преступление, какое только может совершить служитель Ковенанта. — Он пристально смотрел на свиток, поджав губы, и я надеялся, что это выражение восхищения. — Жалко, что написано не на веллуме, — протянул он. — Пергамент раздражающе недолговечный материал. Впрочем, полагаю, ты же останешься здесь на какое-то время, не так ли, Элвин Писарь?
Я поклонился, сдержав вздох облегчения.
— Я с радостью изготовлю ещё одну копию, восходящий.
— Да. — Впервые его губы, которые вряд ли часто улыбались, едва заметно изогнулись. — Изготовишь. Все, кто получают убежище за нашими стенами, должны его заработать. Крыша над головой и еда положены только тем, кто за них работает. В Каллинторе не пользуются деньгами и не привечают пороки, проистекающие от них. Игры, выпивка, сквернословие, потакание низменным плотским влечениям и любые формы преступности здесь запрещены. Нарушение влечёт за собой лишь одно наказание: изгнание. Прошения проходят на рассвете и на закате, и обязательны для посещения. Выбор святилища остаётся за тобой, но, — он кивнул на свиток, — раз уж ты так близко знаком с историей нашего мученика, не могу себе представить, с чего бы тебе захотелось поклоняться где-либо ещё.
Его лицо снова стало бесстрастным, и он опять посмотрел на завещание, изложенное в свитке.
— Сколько копий ты сделал?
— Ни одной, в соответствии с указанием вос… — я поперхнулся, оборвав титул, и, к своему удивлению, понял, что это раздражает меня сильнее, чем я ожидал. Если уж какая душа и заслуживала этого титула, так только она. — Госпожи Сильды, — закончил я.
— Хорошо. Продолжай в том же духе. — Он ещё раз посмотрел на меня, и в его взгляде ясно читался расчёт, хотя я подозревал, что это не столь очевидно для глаз, менее привычных к чтению настроения других. А его небрежный тон также указывал на попытку скрыть глубокую заинтересованность в ответе на следующий вопрос: — Кстати, а каково твоё преступление? За которое тебя приговорили к Рудникам?
Я ответил с неизменной искренностью, в который раз не видя причин врать:
