Хранители так ревностно выискивали злодеев, что я даже начал думать — не выплачивают ли им какие-либо премии за каждого несчастного, которого они выкинули за ворота. Но всё же, всякий раз, как мои мысли возвращались к желанию покинуть это место, перспектива навсегда утратить бесценные слова Сильды, если меня поразит какое-нибудь несчастье, казалась непереносимой.
— Только не говори, что тебе не скучно. — Ножик Тории снова воткнулся в балку. — Ты ненавидишь это место. Уж я-то вижу. Ты не настолько хороший актёр, как тебе кажется.
— Хороший, — ответил я, не отрывая глаз от частично расшифрованного завещания. — Просто ты вынюхиваешь ложь лучше многих.
Раздался вздох, затем скрежет табуретки по устеленному соломой полу, и Тория уселась за столом. Когда она заговорила, её голос звучал серьёзно и настойчиво:
— Я устала ходить вокруг да около. Когда мы уезжаем?
— Когда придёт время.
— То есть, когда ты с этим закончишь. — Тория придвинулась поближе и наклонила голову, чтобы рассмотреть слова, выписанные на листе веллума, который я украл из запасов скриптория. — Что в нём такого важного, к слову?
Я не потрудился скрыть расшифрованные слова. Несмотря на множество предложений, Тория никогда не соглашалась, чтобы Сильда обучала её грамоте.
— Формула превращения неблагородных металлов в золото.
— Ой, да иди ты. — Она раздражённо фыркнула, опёрлась локтями на стол и положила подбородок на ладони. — Она уже умерла, а вы с этим медведеподобным болваном такие же её рабы, как и всегда.
— Долг есть долг, за всеми нами. Я думал, уж ты-то такое понимаешь.
— Я понимаю, что сойду с ума, если проторчу здесь ещё хоть одну неделю.
— Если четыре года на Рудниках тебя не убили, то ещё несколько месяцев здесь не убьют и подавно.
— Я не о теле беспокоюсь. — Она заговорила чуть тише. — Я о душе. Это место её марает.
От этих слов моё перо замерло. Она мало говорила о южной ветви Ковенанта, и я мало об этом знал. В моём понимании то, что она собою представляла, лишь несколькими мелкими деталями отличалось от ортодоксальной веры. Однако именно оттого, что она редко говорила о своих верованиях, тяжесть страдания, которую я видел на её хмуром лице, подсказала мне, что Тория держится за них с тем же пылом, с каким Брюер держится за свои.
— Марает каким образом? — спросил я, и она неуютно поёрзала.
— Прошения, — пробормотала она.
— Твой народ прошений не проводит?
— Не такие. Дома мы собираемся, чтобы поклониться мученикам, но высказывать почитание дозволено всем. Наши прошения означают больше, чем просто бубнёж вызубренных писаний священниками. На юге есть всего один ранг духовенства: там все — смиренные просящие, которые выступают в роли звена к благодати Серафилей, а не преграды, не привратников, требующих платы за спасение.
Голос Тории стал необычно громким и пронзительным, и мне пришлось прижать палец к её губам, встревоженно оглядываясь на закрытое ставнями окно. Мало за какое преступление нас вышвырнут вернее, чем за произнесённую ересь. Она отдёрнула лицо от моей руки и сердито зыркнула, плотно скрестив руки. В подобных случаях она настолько напоминала обиженного ребёнка, что я часто раздумывал, правда ли её настоящий возраст такой, как она утверждала.
— Нам потребовался план, чтобы сбежать из Рудников, — сказал я, набравшись терпения. — Чтобы сбежать из Каллинтора, план тоже нужен.
— У меня есть план: выйдем через ворота, вот мы и свободны.
— Нет. Как только выйдем за ворота, какой-нибудь жадный до награды гад наверняка побежит и расскажет лорду Элдурму. И как, по-твоему, далеко мы уйдём?
— До Куравеля отсюда меньше сотни миль. Это пять-шесть дней пути — ну, семь, если постараемся. А если раздобудем лошадей, то и того меньше. А в этом городе легко затеряться.
— А ещё легко никогда не найти из него выход, как я слышал. И с каких это пор ты умеешь ездить на лошади? Я вот точно не умею.
Она скривилась от досады:
— Тогда отправимся на побережье, найдём корабль. Есть и другие королевства, помимо этого.
— На кораблях за проезд требуют денег. У тебя их случайно не завалялось?
— Наверняка тут где-то есть монеты. У северных священников всегда есть деньги, несмотря на все их заверения о бедности.
Я помолчал, увидев в этих словах зерно истины и зачатки плана. Я уже не раз обдумывал разнообразные способы вытащить нас из этой священной ловушки, и первым препятствием всегда оказывалась банальная нехватка монет.
— А вот об этом стоит подумать, — признал я. — В святилище мученика Каллина много запертых дверей. Зачем запирать дверь, если не для защиты чего-то ценного?
Она едва заметно ухмыльнулась и наклонилась поближе, пихнув меня кулаком в плечо.
— А я-то уж переживала, что ты свою душу этим ебланам сдал….
Она умолкла оттого, что кто-то настойчиво застучал кулаком по тоненьким доскам, заменявшим нам дверь. В святилищах двери прочные и запираются на замки, в отличие от домиков для искателей убежища, где, на радость хранителям, их куда удобнее выбивать.
