Он помолчал, рассказав этот секрет, который на самом деле никаким секретом не был, поскольку слухи о родителях Декина ходили давно, разве что открыто не обсуждались. Сходство мог заметить каждый, стоило только взглянуть, и он никогда этого не отрицал, но никогда и не хотел об этом разговаривать. Все мы знали, что говорить в присутствии Декина о герцоге Руфоне чревато непредсказуемыми последствиями.
— Если я правильно помню, ты своего отца не знал? — спросил он, когда я уже задумался, стоит ли что-нибудь сказать.
— Нет, Декин. — Я натужно усмехнулся, как часто делал, когда всплывал вопрос моего детства. — Это мог быть любой из тыщи капризных ебак, толпившихся тем месяцем в борделе.
— Тогда считай себя счастливчиком, поскольку я понял, что отцы обычно сильно разочаровывают своих сыновей. Кто ещё был свидетелем казни?
— Помимо защитника и восходящего, только лорд-констебль достоин внимания из тех, о ком мы слышали. Только они, рота Короны и кучка солдат из других герцогств. Думаю, они ожидали волнений от горожан.
— Но никаких волнений не было, ведь так? — Я увидел, как его губы под бородой скривились в ухмылке. — Наверное, они терпели своего господина, а может он им даже немного нравился, но никогда его не любили. Его мало кто любил.
Он наклонил голову, чтобы посмотреть на меня, и заговорил. И голос, и взгляд на этот раз стали более резкими:
— Что ты узнал? Если ты выпытал хоть что-то из тех бедолаг, прежде чем их убить.
Я отвечал быстро, радуясь, что тема сменилась:
— Говорят, нового герцога зовут Эльбин Блоуссет. Троюродный брат…
— Двоюродный, — поправил Декин. — Сын сестры моего деда. Что ещё?
— Солдаты сказали, что они какое-то время были расквартированы в замке Блоуссета. Там находился и сэр Элберт. Они подслушали их разговор. Похоже, Блоуссет оказался слишком труслив, чтобы сражаться против кузена.
— Трусость и благоразумие часто одно и то же. Что ещё?
— По большей части это всё. Ещё куча баек о битвах, которые они видели, сплетни о сержантах, которых они ненавидят, или о капитанах, которые им нравятся — всё, как всегда. Мне так и не удалось узнать название замка.
— Я его знаю. Замок Шелфайн, уже три поколения родовое гнездо Блоуссетов. Может, он и куча дерьма, но стены там толстые, и их просто так не взять. Но, к счастью, вряд ли он будет долго сидеть в своей резиденции. — Он снова погрузился в молчание, изредка поворачивая голову в сторону лагеря. — Ступай, поешь. Скажи Лорайн, я скоро подойду. И Элвин, — добавил он, когда я поднялся на ноги, — ей ничего из этого не рассказывай. — Он улыбнулся мне едва заметной улыбкой, которая не вязалась с суровым приказом в его глазах. — Как бы сладко она не просила.
— Не скажу, Декин.
Он снова принялся разглядывать лес, а я со страхом и облегчением поспешил прочь в поисках более приятного развлечения.
— Этого даже на мою руку не хватит, не говоря уже об остальном, — сказал Герта, с весёлым презрением разглядывая протянутый медальон.
— Это подарок. — Я улыбнулся ей своей самой обаятельной улыбкой, которой тренировался некоторое время. И добавил тоном, казавшимся мне по-разбойничьи очаровательным: — Символ моего почитания.
— Почитание на хлеб не намажешь, а? — С профессиональной презрительностью рассмеялась Герта. — И я у тебя больше ничего не возьму, если не принесёшь чего-нибудь получше мелкой мученической хреновины. Элвин, неужели я, по-твоему, похожа на девушку, склонную к набожности?
— Ты всегда казалась мне похожей на даму проницательного ума, не говоря уже о невыразимой красоте.
— Ой, отъебись. — Герта снова рассмеялась, и я почувствовал небольшой прилив оптимизма, заметив, что она искренне развеселилась. — Невыразимая. Снова подбираешь слова? В Амбрисайде услышал?
Она приподняла бровь, и от здорового румянца на её щеках с ямочками по моему изнурённому похотью телу прошла голодная дрожь. Год назад Декин нашёл Герту в южных лесах. Её выперли из борделя, когда сутенёр раскрыл привычки её ловких пальчиков в отношении монет клиентов. Такие навыки — как лингвистические, так и плотские — всегда ценились в банде. Но Декин был честным нанимателем и настаивал, чтобы она получала соразмерную награду за свои услуги, обычно по ценам, которые я находил совершенно для себя недоступными.
— Тот торговец, которого мы в прошлом году держали ради выкупа, много болтал, — признал я, пожав плечами.
— Да ну? Жалко, что ты не сохранил свою долю. Тогда не тратил бы моё время на бессмысленный торг. А теперь сдрисни, юноша. Мне ещё готовить надо. — И она вернулась к прерванному мною делу — стала мешать с кроличью похлёбку в горшке, от которого поднимался ароматный пар.
— Я возьму миску этого, если уж больше ничего не предлагаешь, — сказал я, выудив два шека, свои последние деньги. Каждый шек, заработанный мною в банде, имел обыкновение просачиваться сквозь пальцы с раздражающим рвением. Я льщу себя тем, что за свою жизнь овладел множеством навыков, но искусство сберегать монеты никогда среди них не значилось.
