— Гончая? — спросил я. Незнакомое имя пересилило мою обычную осторожность. Задавать вопросы Декину — всегда плохая затея, особенно без разрешения.
— Не забивай-ка ты этим свою занятую голову, — сказал он, и огонёк в его глазах превратился в предупреждающий блеск.
Я быстро опустил голову, изобразив раскаяние.
— Прости, Декин.
Он тихо фыркнул, но я почувствовал, что он всё ещё смотрит на меня.
— Что ещё Элвин? Я чувствую, что тебя тревожит не только приличная доля добычи.
Так я и знал, что он докопается до обеих причин беспокойства, и вторую озвучивать было намного опаснее. Однако, если уж он направил на тебя этот стальной требовательный взгляд, то отмолчаться бы уже не вышло. Глубоко вздохнув, я оглянулся, убедившись, что никто не услышит.
— Лорайн… — начал я, но он оборвал меня громким хохотом.
— И к тебе приходила, да? — осведомился он, отсмеявшись. — Хотела знать детали наших маленьких бесед, надо полагать? И что она предложила? Серебряный соверен?
— Два, — сказал я, вызвав очередной приступ смеха.
— Тодману она предложила только один, как будто я сообщил бы ему хоть что-то дороже крысиного дерьма.
— Он тебе рассказал?
— Конечно. Уж Тодман-то не станет переживать о том, как заслужить расположение. В отличие от тебя, а?
От неожиданного сердечного порыва мне захотелось выпалить покаянное объяснение, которое он остановил, покачав головой:
— Успокойся, парень. Не впервые Лорайн крысятничает, где не надо. И не в последний. Интриговать у неё получаются лучше всего, а ещё лучше выходит только бесить меня занудным беспокойством. — Его лоб мрачно нахмурился. — Признаюсь, я пока не решил, что делать с ней, когда всё закончится. Если сделать её герцогиней, то в будущем это может вызвать всевозможные осложнения.
— Герцогиней? — от смеси удивления и понимания слово слетело с губ, и я не успел его остановить. Я ведь слышал, как он признавал свои устремления, но поразительно было, что сейчас он говорил о них так открыто.
— А в чём, по-твоему, заключался весь мой грандиозный замысел, Элвин? Не бывает же герцогства без герцога, а?
На этот раз мне удалось не озвучить весь поток вопросов, вскипевший у меня внутри, и я лишь разинул рот, как хромой попрошайка, которым часто притворялся.
— Ты хотел узнать, как простой бастард осмеливается сесть на место герцога? — осведомился Декин. — Ты думаешь, что король уж точно никогда не потерпит такой произвол. Позволь, я поделюсь с тобой уроками, которые получил от своего отца. Возможно, ты считаешь, что я его ненавидел, и тут ты прав. Да и как мне не ненавидеть человека, который отказался признать моё рождение? Человека, который приговорил своего сына, своего старшего сына, добавлю, к жизни в голоде и насилии. Но ненависть рождается не из безразличия, а из опыта. Я ненавидел его, потому что я его знал.
Моя мать, наверное, не была его любимой среди нескольких женщин, которых он держал в разных домах и замках. Всем давалась должность экономки и платилась разумная плата, поскольку он всегда был щедрым любителем шлюх. У моей матери был острый язычок, который её знаменитая красота не всегда восполняла, но он был достаточно острым, чтобы найти мне местечко, когда я из младенца вырос в безбашенного, раздражающего ребёнка.
Сначала я крутил вертела на кухнях, часами потел перед жаром огня и всё думал, что и сам жарюсь вместе с мясом. Потом я убирал навоз из конюшен, полол сорняки в садах и выполнял любые работы по дому, на какие только меня из-под палки не гнали его управляющие. Разумеется, все они знали о моей крови — это не было какой-то тайной, но никто не говорил ни слова, и уж тем более я. На меня не жалели ни палок, ни кулаков, есть давали помои и заставляли спать среди гончих. Мой отец любил своих гончих. Относился к ним с огромной теплотой и всех знал по именам. Они сбегались к нему, тявкали, лизались, а он раздавал им угощения и добрые слова — слова, которых никогда не говорил мне. Столько лет под его крышей, меня таскали в его свите из замка в замок, и за всё это время мне не было сказано ни слова. Но не поэтому я его ненавижу, хотя считаю, что этой причины уже достаточно.
Моя мать умерла спустя месяц после моего тринадцатого дня рождения. Какая-то болезнь от вздутия в утробе, так мне сказали, а точнее сказали ему, а я стоял рядом, сопя и пытаясь не захныкать. Я думаю, звук моего сопения привлёк его, и это единственный раз, когда он прямо на меня поглядел. Осмотрел меня с ног до головы, всего за миг. «Он уже довольно крепкий», — сказал он управляющему. «Отведи его к сержанту».
Декин замолчал, и, шагая дальше, смотрел куда-то вдаль. Я увидел на его лице отражение неприятных воспоминаний и понял, что это будет редкая, а то и вовсе ни разу не рассказанная история.
Когда он продолжил, то говорил уже с резкой, нарочитой лёгкостью циника от рождения.
