- Ваша слава в городе намного превосходит его, - пояснила я. – Его работы говорят о большом мастерстве, но их находят слишком… благополучными. Он не может вступить в бой с реальностью так, как это делаете вы.
- И… что еще говорят? – спросил Шадрейк.
- Ах, да, - начала я. – Говорят, что Шадрейк знает жизнь улиц, сэр. Самое дно города. Все говорят о грубой, первозданной честности ваших работ, считают, что вы не заботитесь о благопристойности и приличиях – и, благодаря этому, достигаете величайшей художественной правды. Лишь вам могла придти мысль использовать в качестве источников вдохновения нищих, проституток или мелких торгашей.
- Это верно, - согласился он. - В моей работе я стараюсь быть честным. Я обнажаю мою душу.
Мои слова польстили ему – на это я и рассчитывала. Вообще-то, он использовал проституток и нищих в качестве натурщиков только потому, что они были готовы работать за стакан амасека и кусок хлеба.
- Сим слышал все это, - продолжала я. - И, сказать по правде, был довольно напуган. Он решил, что будет рисовать прокаженных, кающихся грешников… изгоев, которых сторонятся даже на улицах – и это вдохнет жизнь в его репутацию. Он вознамерился изобразить самых отверженных, живущих в сточных канавах, сэр – тех, кто обычно невидим для приличных людей. Он выбрал Проклятого. Вот этого несчастного.
Шадрейк снова оглядел Проклятого.
- Этот Сим бросил мне вызов, - произнес он. – Он собирается похитить мою правду.
Подвыпившая компания вокруг – по крайней мере, те, кто слышал наш разговор, - начали свистеть и улюлюкать.
Шадрейк вынул изо рта папиросу и выпустил облако дыма.
- Не окажешь ли мне честь, Проклятый? – спросил он Лайтберна. – Не сможешь ли позировать мне? Я покажу этому Симу, как надо работать.
Лайтберн взглянул на меня. Он явно был озадачен.
- Покажи ему свои татуировки, - скомандовала я.
- Чего? – не понял Лайтберн.
- Покажи свои татуировки. Мастеру Шадрейку они должны понравиться, - взглядом я умоляла Проклятого подыграть мне.
Я думала, что он закатает рукав или только поднимет манжет. Но, кажется, поняв, в какую игру мы играем, Лайтберн поставил на пол сумку, которую нес, а потом – скинул куртку и рубаху.
Его руки и торс были худощавыми, но с прекрасно развитой мускулатурой. Кожа казалась тускло-бледной – он давно не бывал на солнце. Татуировки покрывали его от пояса до шеи, вились по груди и спине, тянулись по каждой руке до самого запястья. Это были тысячи мелко и плотно написанных строк, каждая говорила о бремени или епитимии, о задании или долге. Они повествовали о том, что он совершал, стремясь избавить других от их нужды и очистить свою душу. И, кажется, они продолжались и ниже его ремня.
Обычно Проклятый носил на своем теле три-четыре записи, иногда их количество достигало дюжины – в зависимости от тяжести его прегрешений. Но я никогда не видела, чтобы их было так много.
Все это заставило меня задуматься, что же он сделал, если нуждался в таком искуплении.
Шадрейк, похоже, был впечатлен.
- Не желаете ли стакан вина, сэр – или сигарету? – спросил он у Лайтберна.
- Не употребляю ни того, ни другого, - ответил Лайтберн.
- Тогда не сядете ли здесь? – произнес Шадрейк, сопровождая Лайтберна к стулу, стоящему у занавеса, на котором раньше сидела я.
Лайтберн подошел к стулу и уселся. Шадрейк осыпал своих прислужников приказаниями, он посылал их за углем, бумагой, чистой доской, особым мольбертом и амасеком. Отдавая команды, он неотрывно разглядывал Лайтберна через свое стеклышко.
Я подошла к Проклятому.
- Просто посиди немного неподвижно, - прошептала я. – Займи его. Через полчаса он надерется так, что будет уже не в состоянии рисовать. Он уже слишком обкурился сегодня вечером.
- Так это – только отговорка? – не понял он.
- Просто подыграй ему. Я заплачу тебе за беспокойство.
Я отступила назад и снова взглянула на него. Письмена у него на коже были расположены так густо, буквы – такие мелкие, что их невозможно было разобрать. Чтобы понять, что там написано, нужно было оказаться близко… очень близко к нему.
- Что ты сделал, Реннер? – спросила я.
Он не ответил.
Я некоторое время постояла рядом, наблюдая, а потом потихоньку отошла в сторону – теперь я уже не была в центре всеобщего внимания. Снова раздалась музыка. Шадрейк начал рисовать.
Я по-прежнему чувствовала взгляд, устремленный на меня. Ощущение, что за мной наблюдает псайкер, не исчезало в течение всего пребывания здесь. Я спрашивала себя, кто, или что могло находиться здесь, в коммуне, или кто мог наблюдать за нами взором своего разума, будучи где-то еще. Говорят, что Бог-Император бдит за всеми нами с Золотого Трона на Святой Терре, но не думаю, что это был Он.
Наблюдатель был гораздо ближе.
