Приехав на дачу, мы отметили двумя бутылками шампанского превращение Жиляевой в писательницу, после чего она, категорически отказавшись мыть посуду, улеглась голышом на солнышке и принялась сочинять рассказ «Про маленького монашка». Он был посвящен лично мне. Очевидно, Жиляеву вдохновила на этот подвиг моя благочестивая жизнь.
Как раз в это время ко мне зашел поболтать сосед по даче и друг детства Сеня Воробьев, режиссер «Мосфильма» и местный киноклассик.
– Саша, у меня завал. Я запустился в картину со съемками, между прочим в Париже, и мне нужна на главную роль умопомрачительная юная красавица. Современная, стильная, с неожиданным темпераментом. Мои ассистенты уже всю Москву перерыли и не нашли такой. А съемочный период на носу. Ты поройся в своих записных книжках и пришли мне на пробы десяток-другой претенденток, может, кого из них я прославлю.
– И копаться не буду, – отвечаю я.
– Это еще почему? – недоумевает Воробьев.
– Потому что пробы тебе не нужны, кастинг можешь отменить. Исполнительница главной роли у тебя уже в кармане. А еще она будет главным вашим гидом по Парижу.
– Где же такое сокровище? – спрашивает Сеня.
– Эй, красавица, – кричу я в сторону полянки, – с вещами на выход! Будешь играть главную роль! Ты готова?
Поднявшись из травы, Жиляева в костюме Евы подходит к потрясенному Воробьеву и протягивает ему руку для поцелуя.
Сеня смущается, краснеет, отводит глаза в сторону. Я вижу, что он уже повержен. И действительно, после символических кинопроб Воробьев берет ее на главную роль. Вывозит в Париж. Там для съемок одной из сцен фильма, где Жиляева, изображая знаменитую фотомодель, едет в открытой машине по французской столице, ее портреты развешивают на рю Риволи, авеню Шанз-Элизе и плас де ля Конкорд.
Занятая на съемках Жиляева пропадает из поля моего зрения на несколько месяцев.
Вдруг звонок:
– Саша, привет! Идем в ресторан.
– А что, есть повод?
– Разумеется. Я бросила Литературный институт.
– Почему бросила?
– Ой, там такие все дураки!
– Но ты же хотела стать писательницей.
– А Кафка, по-твоему, в Литинституте писать научился?
Крыть такой железный аргумент мне было нечем. Повел ее в ресторан.
– Ну, что, – язвительно спросил я, поднимая бокал, – выпьем за то, что Достоевского из тебя не вышло?
– Наоборот, – убежденно произнесла Жиляева. – Я много пишу, но у меня теперь новая эстетика и новые художественные принципы. Я описываю только правду жизни.
– А-а-а… – сделал я предположение, – теперь, наверное, подражаешь писателям-деревенщикам. Продалась натуралистам, сюрреалистка хренова.
– Как ты мог такое подумать?!!! – возмутилась Жиляева. – Я была, есть и буду сюрреалисткой. Ты же сам говорил, что моя жизнь – это самый потрясающий сюрреалистический роман. Теперь я описываю только ее.
– Что ж, ход интересный, – согласился я. – Только кто тебе поверит? Как ты убедишь читателей, что все это правда.
– А я придумала новый метод. Я проверяю жизнью все описываемые события.
– Ну-ка, ну-ка, поподробнее, – заинтересовался я, представив себе во всей красе подлинную жизнь Жиляевой.
– Все очень просто, – разъяснило мне юное дарование. – Вот, к примеру, после съемок в Париже я решила навестить одного своего бывшего любовника в Киеве. Еду на Украину. В поезде пишу рассказ о путешествии. Никого не трогаю. И вдруг мне приходит в голову потрясающий эпизод: будто состав остановился в поле. Мое перо тоже остановилось. Не могу больше писать. Не хватает деталей. Тогда я беру сигареты и выхожу покурить. А еду я в последнем вагоне. Там только один тамбур работает – передний, а хвостовой для пассажиров закрыт. Но я смотрю, в нем кто-то шевелится. Это молоденький прыщавый проводник пол выметает. Я говорю:
«Можно здесь покурить?»
«Не положено, – отвечает он, поднимает на меня глаза, краснеет, как светофор, и бормочет: – Но вам, девушка, конечно, можно».
Я остаюсь одна, закуриваю и думаю, как же мне выйти из творческого кризиса. И тут мне на глаза попадается красная ручка с надписью: «Стоп-кран». Недолго думая, я дергаю за нее. Жуткий скрип тормозов. Меня бросает к стене. Какая-то сирена начинает выть. Вижу, к моей площадке бегут с перекошенными лицами начальник поезда и этот прыщавый проводник, который на ходу все время причитает:
«Я так и знал… Я так и знал…»
Тогда я открываю дверь тамбура и выпрыгиваю на рельсы. Прыгаю, надо сказать, неудачно: слегка зашибаю коленку и разбиваю себе лицо, ударившись об рельсу. Но чтобы не попасть в лапы к разъяренным железнодорожникам, отбегаю подальше в поле и сажусь на камень.
А мне орут из всех вагонов:
«Девушка, идите сюда, возвращайтесь в поезд, вам ничего не будет…»
«Ой, – думаю я, – вот этой детали мне и не хватало!»
Тогда я встаю и кричу им в ответ:
«Какие вы все дураки! Уезжайте, уезжайте без меня на свою дурацкую Украину!»
