– Подтверждения сделаны в виде электронных писем, и каждые полгода серверы полностью вычищаются. Так «Эйкорн» делает по всему миру, если позволяет законодательство. Определенные записи мы хранить обязаны, но не более того. Полагаю, понадобилось бы слишком много проверок. Никто еще ни разу не озаботился проверить целесообразность продажи. Учитываются только страховые взносы и, как вы видели, исключение самоубийства или попытки нанять киллера, чтобы убил вас, или что-то в этом же духе. Если завтра вы умрете, то для них это очень плохо. Меня они тут же уволят, это как пить дать, но я получил бонус в двести тысяч евро только за подписание контракта. И получаю еще двести тысяч, когда полис окупится, и они не смогут этому воспрепятствовать.
– Вам они не нравятся.
– Нет, – нервно выдохнул Арман. – Не нравятся.
Жюль слегка усмехнулся:
– Мне тоже.
Разоблаченные, они несколько оторопело уставились друг на друга, и, хотя ни один не осмелился заикнуться об этом, оба чувствовали, что ненароком стали сообщниками. Из-за этого, словно боясь друг друга, они стали подчеркнуто вежливыми и отстраненными.
– Итак, – спросил Жюль, провожая Армана, – когда, вы говорите, они очистят серверы?
– В августе.
– Какого числа?
– Первого.
– Вы уверены?
– Я там работал некоторое время.
– Вы очень мне помогли, мсье Марто.
– Вы мне тоже, мсье Лакур. Благодарю вас.
На полпути к воротам Арман обернулся, чтобы махнуть рукой на прощание Жюлю, который все еще стоял в дверях и глядел Арману вслед.
Теперь, зная примерную дату своей смерти, впервые в жизни Жюль чувствовал себя по-настоящему свободным. Хотя он и не верил, что действительно сможет увидеться со своими родителями, Жаклин или с Миньонами, величайший покой давало ему знание, что, последовав за ними, он станет таким, как они. Не то чтобы он с нетерпением ожидал смерти, но он был счастлив, что она придет, если придет – согласно его плану, – когда он достигнет наивысшего напряжения сил, раскрасневшись под солнцем на свежем воздухе. На дорожке высоко над Сеной, в разгар летнего зноя он ударится о гравий и падет, сражаясь.
А напоследок ему осталось прошлое и настоящее Парижа, цвета его, и свет, и звук его – слой за слоем, и музыка, плывущая над белеющим городом, словно дым весенних костров.
Когда свет и тепло успокоили Францию, зима грациозно перетекла в весну. Катрин думала, что отец сошел с ума. Бороться с этим у нее не хватало сил, поэтому она испугалась. Давид сохранял спокойствие, но у Катрин его уже не осталось, поэтому она набрасывалась на Жюля, когда чувствовала, что он творит безумства. Он стал назойливым и безжалостным, и это еще сильнее убеждало Катрин, что у отца не все дома. Дочь стала умолять его показаться психиатру, а он рассмеялся и сказал:
– Знавал я одного психиатра. Он все катался в автобусе по кольцу вокруг театра «Ронд-Пойнт». А может, он гонялся за хомяком по зоомагазину или наматывал круг за кругом на чертовом колесе.
Вот брякнет что-нибудь такое и хохочет как ненормальный. И доверие Катрин к отцу таяло на глазах.
Состояние Люка стабилизировалось, но лучше ему не стало. Прогнозы по-прежнему не радовали. Катрин не могла заставить себя запретить отцу появляться у них в доме, но всякий раз, когда он приходил, у нее так и чесались руки поколотить его, потому что он притаскивал всевозможные сведения о клиниках Швейцарии и Соединенных Штатов – в Бостоне, Балтиморе, Огайо, Техасе и Миннесоте – и распечатки из интернета о ценах на недвижимость, климате, школах, иммиграционных правилах, банках и тому подобном. Она приходила в ярость:
– И как тебе хватило дурости совать нам рекламу этих домов, каждый из которых стоит больше двух миллионов евро? Мы не получим вида на жительство в этих странах, нам даже не на что просто туда поехать, а уж лечение там и вовсе нам не по карману, а бесплатно они не лечат. Зачем? Зачем ты это делаешь?
Чаще всего за этим следовали бурные рыдания, и, хотя именно он был причиной этих слез, она прятала лицо у него на груди, и он обнимал ее, баюкая, как маленькую девочку. Волосы у нее по-прежнему были рыжие – только гораздо светлее материнской густой красно-каштановой масти, – и по-прежнему вся она была в веснушках, которые одинаково часто встречаются у кельтов и у евреев, и никто не знает почему.
– Запланируй это и будь готова поехать, – сказал он настойчиво.
Она отстранилась от него, глубоко вздохнула, глянула на него разочарованно и удивленно и ответила:
– Это жестоко с твоей стороны. У нас нет денег. И у тебя их нет. Неужели Шимански пообещал дать их нам?
– Нет.
– Тогда почему? У тебя же нет тайного богатства. Где-то хранятся бриллианты бабушки с дедом? Или ты собрался ограбить банк?
– Я просто думаю, что тебе стоит планировать отвезти Люка в одну из этих клиник и жить рядом с ней, пока он будет лечиться, к тому же ситуация в стране складывается неутешительная, так что надо обдумывать возможность там и остаться. В середине августа.
– Это невозможно.
– Обещай, что будешь наготове, просто на всякий случай.
