Машины, арендованной Жюлем загодя, не оказалось на месте, но ему пообещали завтра же доставить ее в отель. В такси по дороге из аэропорта во «Времена года» на Доэни Жюля ошеломили орды машин, массивность зданий, непрерывные и безумные маневры автомобилей, подъемных кранов, вертолетов, дорожных рабочих, пешеходов, отъявленная вездесущая реклама и радио.
– А я ее знаю! – сказал он водителю, когда гигантский самолет проревел так низко, что чуть ли не срезал макушку Центра Гетти.
– Кого «ее»? – обернулся водитель.
– «Эр, е, эс, пе, ка, те».
– Чего?
– «Респект». Арета Франклин[42]. Во Франции она исключительно популярна.
– Это стариковская волна, хотите – могу сменить.
– Нет, мне нравится.
– Арета – как?
– Франклин.
– Думаю, она из прошлого века.
– Сколько вам лет? – спросил Жюль.
– Двадцать.
– А…
– Вы – пилот? – полюбопытствовал таксист.
– Пилот? С чего вы взяли?
– Я же подхватил вас у аэропорта. «Эйр Эфиопия». Вы когда-нибудь прыгали с парашютом?
«Это Америка», – подумал Жюль, а потом ответил:
– Прыгал. Я служил в десанте. Как вы догадались?
– Потому что сам хотел пойти в десантники. Вот бы прыгнуть с вертолета прямиком в океан. С доской для серфинга. Крутяк!
– Вы и так могли бы это сделать, правда без доски, – сказал Жюль. – Надо только задаться целью.
Они проехали мимо Банка Америки на окраине Беверли-Хиллз. В Жюле теперь рядом с обычным осмотрительным, честным человеком, каким он был всегда, уживался совсем другой человек – сбежавший от полиции, более свободный и отчаянный. И этот человек сказал:
– Поможете мне ограбить банк?
Разумеется, это была шутка. Таксист безмолвствовал целый квартал. Потом сказал:
– Когда?
– Нам надо все спланировать. Самое сложное для меня – переправить деньги во Францию. Но у вас такой проблемы не возникнет, – снова пошутил Жюль.
– Только один?
– Что «один»? – спросил Жюль.
– Один банк брать будем?
– О нет, но остановимся после шести… банков, а не часов, разумеется.
– Идет. Чего судьбу-то испытывать.
Теперь они плыли вдоль зеленых бульваров, обсаженных колоннадой из пятидесятифутовых пальм, и Жюль дышал как-то тяжелее, чем обычно дышит простой пассажир такси. До Лебяжьей аллеи последний раз вне закона он был в Алжире, потому что там, где он находился, закона не было. И чем-то это пребывание вне закона сродни музыке… и смерти. Слова и выражения «полет», «падение», «исчезновение в лучах света» и «нарастание» возникали в голове вне контекста, логики и порядка. Они свернули на восходящую дорогу, ведущую к отелю. Не дав Жюлю возможности рассчитаться с таксистом, получить квитанцию и положить бумажник в карман, швейцар распахнул дверцу машины и замер в ожидании, словно привык встречать только финансовых воротил и глав государств, которые денег в руки не берут и не пользуются такси. И это вынудило Жюля дать таксисту огромные чаевые. Когда Жюль попытался вылезти из такси, водила выскочил, обежал вокруг авто и оттолкнул швейцара от дверцы.
– Не лапай мое такси и не связывайся с этим парнем, – приказал он, гордо кивнув на Жюля, – если не хочешь, чтобы в твоей постели оказался дохлый ишак[43].
– Что? – переспросил швейцар.
Когда Жюль выпрямился, таксист прошептал:
– Мой телефон на обороте квитанции. Дайте знать, когда будет пора закатать рукава.
Когда Жюль шел к отелю – целым акрам гладко отполированного мрамора, зефирно-мягким коврам, садам, в которых не умолкает эхо камерной музыки и плеск фонтанов, людям, разодетым в пух и прах, навстречу ему попалась молодая женщина. Лиф ярко-желтого шелкового платья с затейливым рисунком плотно облегал ее грудь, плечи, талию, а юбка ниспадала свободными волнами. Волосы чистого золота – то ли нимб, то ли непокорный венец – обрамляли лицо. Красота этой девушки была осмысленной и завораживающей. Проходя мимо Жюля, она улыбнулась, и глаза ее расширились – теперь, в свои почти семьдесят пять, Жюль хорошо понимал этот взгляд: в нем светился интерес, такой же неподдельный, как и солнечный цвет ее волос. Сказать, что его будто током прошибло, – ничего не сказать. Он словно оказался на электрическом стуле. И снова, теперь уже в Лос-Анджелесе, его эмоции совершили прыжок с высочайшего трамплина. Возможность увидеться с ней еще раз всколыхнула в нем надежду, головокружительное наслаждение и ужас одновременно.
