Когда самолет уже поднялся в воздух и убрал шасси, но все еще выполнял крутой маневр, перед тем как лечь на свой курс, над салоном раздался бестелесный голос. Половина пассажиров посмотрели на потолок. Моисей свидетель – глубокие, солидные бестелесные голоса одновременно успокаивают и пугают народ.
– Говорит командир корабля, – непринужденно и авторитетно произнес этот голос, явно привыкший командовать. – Тут у нас на юго-востоке небольшой шторм, так что сегодня мы направимся к Нью-Йорку другим маршрутом, возьмем чуть севернее. Мы думаем наверстать то время, что обычно было бы потеряно, используя реактивный поток, который сейчас гораздо севернее, чем всегда, поэтому на южном маршруте теперь жара и влажность, породившие эти шторма. В реактивный поток мы попадем дважды, пробудем там как можно дольше и надеемся доставить вас в Нью-Йорк вовремя… По пути мы пролетим прямо над заливом Сан-Франциско, как если бы взлетали из международного аэропорта Сан-Франциско. Тем из вас, кто сидит по левому борту, откроется прекрасный вид на Сан-Франциско и Золотые Ворота.
Микрофон щелкнул. Затем голос вернулся:
– А с правого борта вы увидите оклендскую часть Бэй-Бриджа и Беркли. Потом будут долины, Сьерра, и мы ляжем на наш обычный курс. Спасибо, что сегодня вы летите с нами. Через несколько минут я отключу знак «Пристегните ремни».
Вскоре внизу появился залив Сан-Франциско, Жюль различал тень аэробуса, быстро летящую по воде, а на западе, пока они шли очень низко перед тем, как начать взбираться на трансконтинентальные высоты, стал хорошо виден полуостров. Сперва искрящаяся вода, покрытая рябью, преломляющая свет, потом фабрики и шоссе, затем светло-зеленые лоскутные одеяла жилых кварталов с домиками, затемненными деревьями, распахнутый, не столь яркий, но все же засаженный зеленью кампус Стэнфорда, покатые холмы, поросшие сухой травой, золотистой и серебристо-белой, темно-зеленые, увлажненные туманами горы, а за ними – ледяная синева Тихого океана, обрывающаяся толстой стеной тумана, огромного, как материк. Земля внизу представлялась Жюлю раем, именно такое место рисовал он в своем воображении, когда думал о счастливом уголке, где тяжкий груз истории можно было бы оставить позади, в прошлом. Он не мог отвести взгляд от раскинувшихся садов, от громадных деревьев между городом и университетскими постройками. Его часто вдохновляли красивые места, но здесь было нечто большее. Почему-то Жюлю казалось, что именно здесь ему могло бы повезти так, как никогда в жизни, и он затосковал, пока самолет стремительно уносил его прочь.
– Зачем я еду в офис? Что я там буду делать? – громко сказала сама себе Амина Белкасем, уверенная, что никто ее не слышит, потому что вокруг не было ни души.
Она с такой силой сдавила тормозные рычаги велосипеда, что переднее колесо юзом протащило еще фута три-четыре. К ее радости, потому что сделала она это со зла, вот что главное. Но злость немедленно исчезла, уступив место отчаянию брошенного человека. И у Амины это случилось после тридцати лет супружества.
Она слезла с тяжелого английского велосипеда с трубчатой рамой густого кобальтового цвета и покатила его к одинокой скамейке. Забытая смотрителями, скамейка была устлана сухими эвкалиптовыми листьями, горы таких же листьев лежали вокруг, и проезжие велосипеды взметали их в воздух. Амина прислонила велосипед у одного края скамейки, смахнула листву с другого и села, глядя прямо перед собой – на пустынную рощу массивных деревьев с бледными стволами. Гнев, обида до слез, сильное чувство, похожее на первую любовь, сменяли друг друга с ужасающей и болезненной быстротой. Она поплакала, и ей стало чуть легче, но ее эмоции были сродни непостоянной морской погоде – кратковременные шторма, шквалы, внезапные прояснения, изменчивый луч солнца – все это сбивало с толку бедную мореплавательницу, которая во что бы то ни стало пыталась удержать свой кораблик против ветра. Мимо мчали на велосипедах студенты, не обращая на нее никакого внимания. Амина относилась к ним по-матерински, зная то, чего они не знали, и помня, как молодость несла ее сквозь бури и превратности судьбы. Они жили в ослепленном мире, и все же этот мир был прекрасен. Сеид в свои шестьдесят семь свихнулся, решив, что способен начать новую жизнь с двадцатичетырехлетней. Когда ему стукнет восемьдесят и больше всего он будет нуждаться в сочувствии и, возможно, в подгузниках, его длинноногой пассии будет всего тридцать семь, она будет бегать марафоны и даже еще не достигнет сексуального пика. И что тогда? Ну и поделом ему.
