Жюль недоумевал, что происходит, когда кровь бросилась ему в лицо, он остановился как вкопанный, и людям пришлось его обходить. Коридорный спросил, можно ли взять его багаж, и Жюль отказался, рассеянно покачав головой. И тут на глаза ему попался бар. Он ничего не выпил в самолете. Он вообще почти не пил и никогда не ходил в бары. Более того, он всегда был настолько тщательно застегнут на все пуговицы, настолько собран, что обычно зарегистрировался бы у стойки, сложил бы одежду в пустые ящики и развесил в шкафу. Он разобрал бы документы и бумаги, аккуратно расставил бы туалетные принадлежности вдоль раковины строго в порядке их употребления, умылся бы и посетил пожарную лестницу, посчитав шаги от двери своего номера до выхода, чтобы в случае пожара найти его в темноте и в дыму, завернувшись в мокрые полотенца, словно древний египтянин. Но вместо этого Жюль вошел в бар.
Сначала он думал заказать мартини. Как-то раз его угостили коктейлем – таким прозрачным, почти невидимым, но после глотка этой, как ему тогда показалось, жидкости для химчистки стало понятно, что ему по душе только оливка. Надо попробовать что-нибудь другое. Для него этот гостиничный бар был таким же сумрачным, элегантным и манящим приключением, как в двенадцать лет, когда удавалось прокрасться в какое-нибудь страшно запретное место. Подошел бармен.
– Бонжур, – сказал Жюль. – Однажды на Карибах я пил что-то с ромом, содовой, сахаром и лаймом. Забыл, как это называлось по-французски. А как по-английски – и не знал никогда.
– Это «Пунш плантатора», – сказал бармен. – Могу вам его приготовить.
Через пять минут после первого глотка Жюль, еще не поселившийся в отеле, улетевший из Парижа после убийства двоих человек и совсем недавно предложивший первому встречному чокнутому мальцу вместе ограбить банк, воспарил, опьяненный той самой беспечностью, которая всегда была изюминкой Лос-Анджелеса. Раньше он удивлялся и что это люди могут делать в барах, как они ухитряются по полчаса, по часу, а то и часами молча просиживать у стойки на стульях, с которых того и гляди свалишься. Но теперь он знал, потому что час или дольше, зависнув, словно кондор, над ромом с сахаром, он думал о женщине в желтом шелковом платье – о ее руках, волосах, о волшебстве ее лица, вспоминал ее походку, аромат ее духов, ее глаза, ее улыбку. И хотя он не мог перестать думать о ней, Жюль понимал, что она была просто блестящей, внезапной, ошеломительной вспышкой, воображаемым совершенством, оставившим отпечаток на сетчатке даже после исчезновения. И он осознавал, что это была сущность, воплощение Лос-Анджелеса – совместное творение климата, рельефа, растительности, моря и света. Какое чудо, что все это запечатлелось в одном прекрасном мгновении, остановившемся, когда красивая женщина улыбнулась ему и прошла мимо.
Уснул он рано, даже не поужинав, и на следующее утро к рассвету был у бассейна. Такого прозрачного бассейна он не видел никогда в жизни. Жюль пытался отыскать какой-нибудь листик, соринку, может, ореховую скорлупку, но тщетно. Как они это делают? Неужели дистиллируют воду? Стопки чистых полотенец и столики с лимонной водой дежурили у каждого входа. Крепкие кресла с толстыми подушками пустовали вокруг бассейна. Вода была гладкой, как зеркало, пока он не нарушил ее покой и не проплыл свой положенный километр, старательно считая повороты.
Поднявшись к себе в номер, он побрился, оделся, прибрался в комнате и застелил кровать. Он всегда так делал, не забыв после поблагодарить горничную и оставить чаевые. Номер у него был роскошный. Один балкон с видом на бассейн выходил на юг, а другой смотрел на восток – на Лос-Анджелес. Город казался безмятежным и зеленым, хотя Жюль знал, что есть в нем много чего еще, за пределами приютившего его привилегированного анклава.
Ведя машину к Музею Гетти мимо строя пальм, клонившихся, как опахала, охлаждавшие фараонов, он старался не думать о женщине в желтом платье, явившейся как ослепительный солнечный сполох, обещавший унять мучительную тоску и оставить прошлое в прошлом. Она была просто символом, но он не сомневался, что ее великолепие не было чисто внешним. В лице ее он прочел скромность, любовь, ум и доброту.
