Амина, проницательная и живая, в шестьдесят один год выглядела не старше сорока и была по-прежнему хороша, красота ее была неподдельной и непреходящей, даже если поверхностный мужчина и не замечал этого. У нее были «гусиные лапки» в уголках глаз, но в сочетании с улыбкой они делали ее даже более привлекательной и соблазнительной, чем в юности. Она излучала счастье, любовь, ум – и озорство. Ее студенты – совсем еще мальчики – толпами влюблялись в нее, и она давным-давно научилась мягко и безболезненно их отваживать. А вот Сеид не обладал подобным опытом, и когда поразительно длинноногая и пустоголовая аспирантка – она писала диссертацию про женщин и автобусные остановки – запала на него, то он свихнулся, будто сиганул вниз головой со скалы в Йосемитском парке. Муж так и не подарил Амине детей, потому что не мог. И все равно Амина его не покинула.
Дом они купили в 1998 году, на пике «дотком-бума», за пятьсот пятьдесят тысяч долларов. Еще будучи во Франции, они вложили в него еще двести тысяч, а через год переехали в Америку. При переводе из Сорбонны Стэнфорд обоих взял на штатные профессорские должности, и даже с калифорнийскими налогами значительно более высокие зарплаты при федеральной налоговой ставке гораздо ниже той, что они платили во Франции, они впервые в жизни почувствовали себя богачами. «Дотком-пузырь» сдулся, и позднее, во время обвала 2008 года, они думали, что стоимость дома упала соответственно, однако обнаружилось, что совершенно непостижимым образом Кремниевая долина оказалась исключением из правил. К 2014 году риелторы каждую неделю одолевали их звонками, предлагая два с половиной миллиона и больше. Дом был приобретен на ее имя, и, хотя Калифорния – штат совместного владения имуществом, Амина была уверена: этот сукин сын Сеид достаточно свихнулся, чтобы просто уйти от раздела, как он ушел от нее в то утро, когда поселился в съемной лачуге своей соблазнительницы, где и просидит остаток своей никчемной жизни в кресле-мешке. После того как все устаканится, Амина так или иначе получит три-четыре миллиона, социальные гарантии США и Франции и пенсию или, если продолжит работать, свою внушительную зарплату. Но деньги – ничто, если сердце разбито.
Хотя эти циклы противоречивых эмоций стремительно набегали и отступали и стоили ей ужасного душевного напряжения, все же они медленно и верно толкали Амину вперед, а со временем стали не просто циклами, а спиралями. За несколько часов, проведенных на скамейке, боль привела к осознанию, осознание – к решению. Например, сначала она с болью, а потом со злостью припомнила, как сильно он изменился, безвольно поддаваясь течениям и приливам вокруг них, несмотря на то что она крепко держалась своего курса. Она наблюдала, как он двигался «в ногу со временем», и теперь, если посмотреть отрешенно и разумно, он приблизился к некоему подобию любовной истории и упражнялся в негодующей, тяжеловесной страсти к политике и экономике. Что произошло с ним и с другими, почему они презрели любовь между мужчиной и женщиной и со рвением и обидой отвергнутых воздыхателей бросились обсуждать государственную политику? Сеид стал совершенно другим человеком. Он позволил миру проникнуть всюду, а Амина – нет, и никогда не допустила бы этого, предпочитая собственную жизнь. Благодаря таким разительным переменам, на работе Сеиду ничто не грозило. Но у Амины были убеждения, которые она не могла предать, и она знала, что ее штатная должность тоже не вечна, и она может не продержаться на ней даже до пенсии, хотя, видя тихое отчаяние почетных профессоров, хотела бы работать до последнего. Как можно повествовать об ужасах войны и ее последствиях – областью ее исследований была Франция двадцатого века, – чтобы не огорчить некоторых студентов, этаких Алис-в-Стране-чудес, которые ничего в жизни не видели и, зацикленные на комплексе жертвы, станут требовать предупреждений: «Осторожно! Сцены, содержащие насилие!» В этом дурдоме ей было все труднее лавировать между подводными камнями своего второго, после французского, языка (третьим был арабский времен ее детства, подученный позднее).
