Снилась ему ледовая равнина далеко-далеко от берега. И сошлись на ней в смертном побоище варвары раннего Средневековья в одеждах из звериных шкур. Поле битвы было белым-белым и гладким, как зеркало, а вместо горизонта – лишь туман на все триста шестьдесят градусов. И бились воины не на жизнь, а на смерть. Шли часы, фаланги смыкались и рассыпались, но бой не прекращался до последнего человека с обеих сторон, и двое оставшихся насмерть поразили друг друга. И рухнули на лед, алый от крови, и снег убелил их тела. Повсюду громоздились груды трупов, горы тесаков и копий – костяных, деревянных, железных, как будто их оставило отступившее наводнение, и маски бесконечного ужаса и смертной муки застыли на лицах погибших. Больше ничто не шелохнется, не дрогнет. Ни воронье, ни шакалы не нарушат здешнюю тишь. Она будет царствовать до самой весны, когда растает лед и за полчаса все свидетельства жизни и борьбы пропадут пропадом, все исчезнет, погрузится на дно забвения, мечи и доспехи, расчеты, надежды и страсти поглотит недвижное, бездумное море.
Пробуждение принесло Жюлю острое, почти физическое ощущение хрупкости и бренности. Зная, что может умереть в любую секунду, он уподобился страннику, который, прежде чем ступить за порог, душой уже простился с родным домом, городом, страной. Смиренный и бесстрашный, он печалился лишь о том, что очень важные дела так и остались незавершенными. Мелочи разрослись в сознании, словно он снова стал ребенком. Ослепительно-белое вафельное хлопковое одеяло, укрывавшее его до ключиц, почти идеально гладкие, хоть и чуточку ветхие простыни, навершие медного шпиля, виднеющееся за окном, жужжание голосов из больничного коридора и воркование невидимого голубя где-то поблизости – все это было таким приятным, утешным, словно кто-то обнял его и прижал крепко-крепко, с любовью.
Боли Жюль не чувствовал, дышалось легко. Что-то случилось, неизвестно что, но ясно одно: пока еще он на этом свете. Вошла медсестра и заметила, что пациент пришел в себя и открыл глаза. Яркая крупнолицая рыжеватая блондинка с заметно выступающими передними зубами.
– Мне очень нравится эта больничная палата, – сообщил ей Жюль.
Услышав это, она остановилась как вкопанная.
– В жизни не слыхала ничего подобного, – сказала она. – Ни разу.
– Нет, правда, мне нравится.
– Лежите смирно, – употребила она какую-то неизвестную Жюлю идиому, – я позову кого-нибудь.
«Кто-нибудь» появился только минут через пятнадцать и представился доктором Бекманом.
– Как вы себя чувствуете?
– Я не знаю, что произошло.
– Вы бежали. У вас, как выяснилось, случилось острое неврологическое осложнение, вы упали, и прежде, чем кто-то сумел этому помешать, вам сделали совершенно ненужный массаж сердца, не сломав вам при этом, как ни странно, ни одного ребра. А запросто могли бы. Вы сбегали с «Холма разбитых сердец», «скорая» оказалась рядом и прибыла очень быстро. За четыре минуты вас доставили сюда, это своего рода рекорд. Сейчас чрезвычайная опасность миновала.
– А какая осталась?
Доктор, профессионал до мозга костей, тем не менее был человек добрый. Он мог бы стать раввином или священником. Некоторые просто рождены для этого.
– Вы знаете, что такое аневризма?
– Да.
– У вас аневризма базилярной артерии. Базилярная артерия располагается возле ствола головного мозга, и ваша аневризма необычайно велика. Они обычно не разрастаются до таких размеров – лопаются гораздо раньше. У вас были серьезные травмы головы? Это медицинский вопрос, не попытка вас задеть.
– Да, были.
– Когда?
– Мне было четыре года.
– Сознание теряли?
– Уверен, что да.
– Понимаю, что это было много лет назад, но вы не могли бы вспомнить, что произошло тогда? Сколько вам сейчас?
– Семьдесят четыре. Мне сказали, что это был удар прикладом.
Доктор на миг потерял дар речи, а потом подсчитал, в каком году это было.
– В тысяча девятьсот сорок четвертом, – произнес он, как будто совершив прыжок во времени, в ту войну, что закончилась задолго до его рождения. – А тот, кто совершил это, понес наказание?
– Вся нация его понесла наказание.
– Кажется, я понимаю. У нас нет для вас лучших новостей. Мы сделали вам МРТ…
– ЯМРТ? – переспросил Жюль. – Знаю-знаю, что никакой радиации там нет.
