Они были знакомы давно. Жили рядом, каждый знал о другом все. Правда, не совсем все, потому что война и оккупация даже их поделила на менее и более «посвященных», но помимо этого других различий не было. Они молча приняли руководство Здзиха. А он, впрочем, и не спрашивал их согласия. Просто никому не приходило в голову, что может быть иначе.
Собирались они чаще всего в одном из трех мест. Летом на лугах, над прудами. В более холодные, дождливые дни в помещении людвикувского «спортивного клуба» на Крысинах. Собственно говоря, такой клуб не существовал. «Клуб» составляли они сами, а «помещением» был заброшенный полуразвалившийся дом за городом.
Местом встреч был также дом Грабовчаков.
Старик охотно встречал у себя этих парнишек, приносивших с собой жизнь и… свежие новости. А приносили они местную продажную газетенку и новый номер «Гвардиста», соединяя эти две противоположности довольно хитрым способом. Газетенкой они прикрывали «Гвардиста» и читали из него обо всем, что происходило на фронтах и в стране. Дед не мог надивиться, как это немцы так открыто пишут о своих неудачах. Подходил ближе, рассматривал первую страницу газетенки и, качая головой, бормотал:
— В кровь… Если сами так пишут, то бледна их фотография.
Во время одной из таких встреч Здзих рассказал собравшимся о деле: кто, что и как. Задание было новым и интересным. Здзих не ошибся: желающих было достаточно. Через несколько дней назначил сбор на операцию. Пришли все. Был поздний вечер. Холодный ветер бросал мелкие капли дождя в разрумянившиеся от волнения лица. Здзих распределил порядок на марше, и они двинулись в ночь. Три намеченных на сруб телефонных столба стояли будто в ожидании на небольшом пригорке. Идти к ним надо было напрямик, через вспаханное глинистое поле. На этом пути они могли избежать встречи с жандармами.
Размокшая глина чавкала под ногами, липла на ботинки, засасывала ноги. Тела пылали жаром — от усилий и от возбуждения. Этот путь не был для них новым. Они часто ходили здесь и знали тут каждый метр. Но на сей раз это была не забава, их поход являлся боевым заданием. Они догадывались, что нарушение связи с Островцом, должно быть, связано с какой-то другой операцией. Это могло быть освобождение пленных из заключения, могло быть нападение на местных гестаповцев, могло быть… Характер той операции не имел значения. Увлеченные собственным заданием, вооруженные пилами и топорами, шли они к невидимым в темноте столбам. Кто-то в тишине задел пилу. Она зазвенела, как колокол.
— Тихо там, черти!
— Я нечаянно.
— Не болтать!
Было мало вероятно, чтобы кто-нибудь мог их услышать, но характер операции требовал строгой дисциплины.
Они приближались к пригорку. Земля здесь стала суше и тверже. Из темноты начал вырастать первый столб. Обычный телефонный столб, каких десятки можно увидеть вдоль железнодорожных путей и дорог. Но сегодня он вдруг показался им грозным и опасным, а ведь был такой, как всегда. Здзих распределил работу. Стали по двое к каждому столбу.
— Ребята, поехали! — махнул Здзих.
Руки делают нервные движения. Зубья пилы отскакивают от влажной поверхности столба, оставляя на нем несколько неглубоких надрезов.
— Не так! Медленно!
Пилка дров всегда была легким делом, но сегодня проклятый телефонный столб тверд, как сталь. Движения не скоординированы, резки. Наконец зубья вгрызаются в дерево. Работа сразу спорится. Раз — два. Раз — два.
Движения теперь размашистые, широкие, согласованные. Столб начинает покачиваться, секунду танцует, повиснув на проводах, потом наклоняется и с громким шлепком падает на размякшую землю.
— Ребята! Бежим!
Где-то там, в кабинетах гестапо, раздраженный офицер напрасно будет кричать в молчащую телефонную трубку. Его поразит тишина и пустота на другом конце провода. Пока поймут, в чем дело, пока найдут повреждение и ликвидируют его, пройдут ценные часы, которые партизаны смогут использовать для намеченной операции.
И опять та же дорога: поле, глина, вода. Но теперь шагается бодрее. Задание выполнено, на душе легко и радостно.
Здзих оглядывается и видит посветлевшие глаза мальчишек, раскрасневшиеся щеки, по которым сбегают капли дождя.
— Хорошая работа, ребята!
Все прошло так удачно, что они сами удивляются. Хотелось бы сделать еще что-нибудь. Чувствуется какая-то неудовлетворенность, избыток энергии. Хотелось бы исчерпать ее до конца, чтобы вернуться усталыми и радостными и одновременно иметь право доложить:
— Начальник, докладываю о выполнении задания. Три телефонных столба повалены в назначенном районе. Кроме того, по собственной инициативе мы осуществили…
Вот именно, что осуществили? Вот если бы поднять на воздух какой-нибудь поезд. Можно бы, но чем? Это была бы настоящая партизанская работа, экзамен, который дал бы право попасть в лес. К тому же ночь темная, партизанская ночь, специально для такой работы. Если бы хоть у одного из них была с собой взрывчатка, то этой же ночью какой-нибудь поезд взлетел бы на воздух. А пилой не подпилишь путей, топором не открутишь гаек…
