— Долетишь? — спрашивает Пресняков.
— Все нормально, долечу, — отвечает взволнованный летчик. — Вот только сердце…
— Что? — с тревогой переспрашивает Пресняков. — Кто-нибудь ранен в экипаже?
— Сердце, говорю, болит: неужели всплывет вторая? Пресняков больше ни о чем не спрашивает. Все и так ясно. Если молодой летчик, возвращаясь из такой переделки, думает о результатах удара — значит, все в порядке. Будут у него победы.
…Борзов не скрывает, что доволен. Он пять, десять минут рассматривает фотографии. Расспрашивает о курсовом угле атаки, о том, как отходили от цели. Необходимо, чтобы все летчики сегодня знали, как надо действовать. Ведь через несколько часов в небо снова уйдут торпедоносцы.
— Обедайте, отдыхайте накоротке, и пойдем вот сюда, — говорит Борзов и показывает на карте самый дальний маршрут.
После очередной победы фронтовой поэт написал такие стихи:
Торпедоносец Иванов
Фашистов в море бить здоров.
И он смеется в меру сип,
Он делал немцам оверкиль,
И от его улыбки тоже
Фашистов драл мороз по коже.
Экипажу Преснякова неоднократно доводилось попадать в трудные переделки. Однако в такой, как 24 июля, они еще никогда раньше не бывали. Вылетала четверка торпедоносцев во главе с Пресняковым без предварительной разработки. Начальник штаба указал Александру место и время обнаружения конвоя разведкой, его курс и скорость.
— Маршрут проложите в воздухе, — сказал Люкшин.
Линию фронта прошли благополучно. Когда оборвался лес, Иванов увидел почти одинаковой конфигурации бугры без каких-либо следов травы.
— Неужели самолетные капониры? — вслух подумал Иванов. — Не иначе площадку для "фокке-вульфов" делают, чтобы нас встречать. А может, уже и зенитки поставили?
Как в воду смотрел Иванов: с разных сторон одновременно ударили зенитные автоматы и пулеметы.
— На бреющий, — приказал Пресннков ведомым и сам прижал самолет к земле. Впереди — одинокая береза. Рванул на себя штурвал, но не успел избежать удара. Треск заглушил выстрелы. Только гул моторов свидетельствует о том, что полет продолжается. Снова удар, но слабее. Посыпались куски плексигласа. В кабину ворвался поток встречного воздуха. Пресняков охнул от острой боли. Не мог открыть глаза. Кровь заливала лицо.
— Командир, высоко от земли оторвались, — услышал летчик взволнованный голос Скляренко.
Пресняков чуть отдал штурвал и провел левой рукой по глазам. Пальцы ощутили кровь. Понемногу стал видеть. Прочные стекла кабины разбиты, пол завален ветками, корой и листьями. Дребезжит капот-обтекатель на левом моторе. На крыльях, неизвестно за что зацепившись, висят ветки березы. И с левым мотором неладно: греется сверх всяких норм. Торпеду пришлась сбросить на лес.
— Скляренко, доложи состояние самолета и самочувствие.
— Повредило стабилизатор, сорвало остекление кабины и антенну. Связи ни с кем не имею, ведомых не вижу, — сообщает старший сержант.
Особенно опасно повреждение стабилизатора, на нем крепятся рули глубины.
— Николай, почему молчишь, как себя чувствуешь? Коля, если слышишь, нажми световую сигнализацию.
Молчание. И лампочка не загорается. Что с Ивановым? Ранен? Без сознания? Или убит разорвавшимся в кабине снарядом?
— Коля, дорогой, отзовись, — кричит Пресняков. Все напрасно.
Линия фронта пройдена. Вот наконец аэродром. Пресняков выпускает шасси, хотя и не верит, что это удастся. Индикатор свидетельствует, что вышли все три колеса, но сомнения не рассеяны.
— Будем садиться на грунт! — со всем возможным в такой обстановке спокойствием сообщил Пресняков.
…Колеса коснулись земли. Все, кажется, нормально. Вдруг нос торпедоносца начал быстро опускаться. Пресняков едва успел выключить зажигание и рвануть штурвал на себя, как почувствовал удар, затем самолет передней кабиной начал вспарывать землю. Подвернулось левое шасси, не выдержав нагрузки, подломилось и правое. Летчика бросило на жесткие переборки. Все же он выбрался из самолета. В проеме полуразрушенной кабины залитый кровью штурман. Жив! Александр оттащил друга от самолета, бросился к Скляренко, зажатому в турели. Подбежавшие матросы освободили тяжело раненного стрелка-радиста из металлического плена.
Иванов потерял много крови, но ранения в голову оказались, к счастью, не очень опасными. Во всяком случае оптимизм и юмор не покинули Николая. Первое, о чем спросил, когда пришел в себя, это о березе.
— Саша, а березу ты довез до аэродрома?
— Довез, дьявол ее побери.
— Молодчина! — облегченно вздохнул Иванов. — После такой переделки баня нам просто необходима. И с березовым веничком…
— Коля, теперь я уверен, что мы с тобой еще полетаем.
— А как Сергей?
— Отлетался, — тихо проговорил Пресняков. Вернувшись из боевого полета, Борзов, осматривая самолет Преснякова, покачал головой:
— Живого места нет!
— Отремонтируем, — заверил инженер. — Послужит еще.
