— Господь с тобой, сын. Ты, действительно, ее любишь, — произнесла мать, — это невероятно. Вот что я скажу: ребенка мы вернем. Вернём с ее согласия и воспитаем. Не переживай, я займусь этим вопросом.
— Я сам, — еле выговорил я. — Я должен сам.
— Посмотри на себя! У тебя злость в руках! Ты же убьешь ее при первой встрече. Что ты будешь делать? Как ты себя поведешь? Не говори глупостей, сын, боже тебя упаси от этого.
Злость в руках? Сквозь дурман я осознал, что действительно начал винить тебя в своей боли, а также в бесчеловечном, чудовищном поступке.
Мой мир был разрушен, моя идиллия была жестоко отобрана у меня. Поначалу в моей голове зародилась и прочно обосновалась мысль, что ты виновата в моем несчастье. Внушили ли это мне слова родных, и или я сам придумал, но я все-таки начал винить тебя.
Позднее я «остыл» и разъяснил себе, что был слишком самонадеян, попал в ловушку ситуации; ты была слишком испугана и повергнута в отчаяние — мы стали жертвами своих эмоций и обстоятельств. Чего я не мог понять и никак не оправдал — мысль и убеждение, что никакое отчаяние не могло довести тебя до того, чтобы отказаться от собственного ребенка — так можно было поступить только из низости. Моя боль тихо подтолкнула меня к ненависти и презрению. Любовь к тебе не отменяла мою уверенность в том, что ты проявила жестокость к беззащитному существу, которую я так быстро приписал тебе. Следующие дни я обдумывал произошедшее, впадая то в самобичевание, то обвиняя во всем тебя.
Однажды, все ещё находясь в доме матери, я нашел старые фотографии. На одной из них был запечатлен мой дед с маленьким Патриком на руках. Дядя выглядел взъерошенным, глазастым воробьем, но дед… В эту секунду я понял, кого ты мне напоминала: его лукавый прищур, голубые глаза — на этом фото добрые, с уклоном в центр носа — очень походили на твои. Только при этом ракурсе, слева, форма лица, подбородок — было нечто общее. Я удивился этой схожести. Ещё раз посмотрел на деда. "Мягкосердечный добряк" — так его можно было бы охарактеризовать, глядя на эту фотографию. Однако все мы знали, каким жестоким и тяжёлым отец моей матери был в жизни. "Вот так-то, Влад. — сказал я себе. — Внешность, должно быть, обманчива."
Доктор Ковач прописал мне транквилизаторы и провел попытку реанимировать пошатнувшуюся социальную структуру личности. Еще какое-то время я оставался у матери. Мы окончательно обговорили с ней сценарий действий касательно ребенка. Мать сообщила мне, что после роддома и вашего с ней безуспешного разговора, ты уехала в Екатеринбург, к подруге, чтобы укрыться от меня.
Я втайне от матери позвонил в Пермь, сестре, позвонил нашим общим друзьям. Они узнали для меня, что тебя нет в городе уже около полугода, никто не знает, где ты. Сестра сообщила, что ни она, ни ее муж информацией не владеют.
Картина сложилась жестокая: из-за происшествия со школой, я оказался вдалеке от тебя. Ты, не справившись с переживаниями, совершила отчаянный побег, и, не веря в наши отношения, отказалась от нашего сына. Подтверждением твоей записки и слов матери были слова Патрика, что в последние дни ты обвиняла всех во лжи, в насилии и уже никого не слушала. Твое нежелание общаться я мог угадать лишь по тому, что ты выбросила сотовый, который я купил тебе, и он был недоступен. Я ещё несколько раз посылал друзей к тебе домой, но твои родители неизменно говорили — она на теннисных сборах. Мать, видя мои попытки разобраться, на словах все более укрепляла мою уверенность в том, что ты поступила подло и низко.
*****
Я потерял надежду. Я злился, почти ненавидел твое решение, твой поступок, ненавидел и тебя, и себя. Как зомби я бродил по нашему пустому дому и не понимал, как мне дальше жить.
Шатов был далеко, ехать в Пермь я не мог из-за отсутствия документов и внутренних сил. Слишком страшила меня встреча с этим городом, насквозь пронизанным воспоминаниями о тебе. Слишком пугала мысль о том, к чему может привести наша встреча. Я сомневался в своей адекватности.
В спальной я нашел бутылку "Леро вье милленар". Я выпил её содержимое за пять минут. Затем выпил всё спиртное, что было в доме, и остаток дня находился во власти блаженного бессилия и алкогольной атонии.
Так я стал алкоголиком. Именно в этот период, пытаясь пережить твой побег и твой поступок, я стал самым обычным алкоголиком: пил литрами, не просыхая, без остановки, пока не падал на пол и не замирал в ожидании временного паралича.
Как ни странно, алкоголизм помог справиться с припадками и сердечной судорогой.
Через некоторое время я понял, что если не остановлюсь, то умру. Я поехал к матери, уточнил у нее, как идут дела в Перми. Она сообщила, что все держит под контролем. Спросила, что я планирую делать.
Я не знал, как быть, но все чаще думал об Адельмаре, как об единственной опоре последних дней. Я понял, что возвращение в школу будет для меня равноценным замещением и алкоголизму, и постепенному омертвлению моей молодой души. Чувства притупились, жизнь стала скупой и черствой. Я принял решение.
