– Представим, что вы – блестящий барин современности. Представим, что вы однозначно далеки от серого люда и повадками, умом, манерами – ни дать, ни взять – барин. Найдутся ли у вас одинаковые черты? Можете ли вы в наше время также бесчестно поступить с женщиной?
Я не мог понять, эпатируешь ты или высмеиваешь. Я подумал тогда, что ты очень заносчивая девочка. Я силился понять, что тебя так во мне зацепило, и чего ты хотела достичь. Ты говорила спокойно, но критично.
– Я только что заметил в вас такие черты. – Ответил я, и ты удивленно подняла на меня глаза.
– Послушайте себя, а не напоминает ли вам это сцену паратовских реплик, в присутствии Ларисы, когда тот утонченно издевается над Карандышевым? Без излишеств, но стреляя барскими остротами в Карандышева, не чураясь присутствия других лиц? Кто из нас двоих сейчас проявляет высокомерие?
Ребята засмеялись. Ты тоже.
– Я ждала этой реплики, – ответила ты, и я окончательно перестал понимать, что происходит. Ты же продолжала:
– Что в ответ на эти реплики Паратова бросает другой «блестящий барин» Карандышев? Он отвечает ему тем же. Однако «блестящество» и уж тем более «баринизм» в них различны.
– Лия, почему у вас проблемы с сочинением? Вы отлично рассуждаете! Вы, вне всякого сомнения, любите русскую классическую литературу, – произнес я, вглядываясь в твое лицо, – и, вне всякого сомнения, знаете ее лучше некоторых ваших одноклассников.
Я увидел, как в углах твоих губ мелькнула едва уловимая дрожь, и ты зарделась довольным румянцем. Твоя амбициозность была обнаружена, теперь оставалось понять, чего ты хочешь. Я продолжал.
– И я не без радости скажу вам, что всякий раз я «снимаю шляпу» перед теми, кто умеет увлечь меня своим мнением. – Я отметил триумф в твоих глазах, но также едва уловимое холодное разочарование от того, что ты заметила, куда я веду.
– Я также хотел бы сказать, что не всякая девушка вашего возраста может поспорить с преподавателем, или просто с мужчиной…
– Как будто мужчина не может быть оспорен! – Ты бросила мне эту фразу в лицо с такой гордостью за свой пол, что я всё понял. "Бинго!" – я так и думал: в семье, вероятно, умный отец, и ты стремишься соревноваться с мужчиной по–мужски.
Я успокоился и продолжил занятие. Но именно тогда мы с тобой объявили друг другу негласную войну за лидерство и начали полемику о мотивах. Я всегда от этих споров много смеялся, как и ты.
Это странное, мирное противостояние, как правило, проявляло себя неожиданно. Я отметил, что ты была очень демократичным и толерантным человеком, но в твоих словах часто проскальзывала обида, а я не понимал ее мотивов. Ты только встала на свой путь. Я видел мощный процесс движения ума, но ума, очень ограниченного рамками своих предубеждений. Жажда мудрости была очевидна. Я помню, впервые обнаружив в тебе это свойство неделей позже нашей первой встречи, я невольно подумал, что ты мыслишь политически, как моя мать. А жесткость слова и самоуверенность придавали твоим выступлениям шарм, который видел и оценил в те времена, пожалуй, только я. Остальные считали тебя слишком заносчивой.
Проходили месяцы. Я все больше узнавал тебя. Я любил устраивать различные мероприятия, пользуясь возможностями семьи. Часто организовывались активные игры на даче, компанией мы выезжали на Губаху. Я аккуратно наблюдал за тобой. Ты была как два человека враз: смешливая жизнелюбка, но с болью в сердце и меланхолической печалью в глазах. Мне хотелось ее разгадать.
Однажды мы были на даче. Я рано встаю. Тем утром я увидел, как, выйдя из дома, пока все спят, ты улыбалась солнцу, радовалась каждому вдоху, и смаковала тот самый вкус свободы, который до боли в голове обожал я сам. Для тебя было нормой разговаривать с рекой, лесом, с соседскими собаками – как с людьми. У меня никогда не было животных, в то время мне это казалось странным, даже одиозным. Я с трудом мог понять, что может ответить тебе сосна или ель. Позднее я отметил, что ты была внимательна и добра к людям, поддерживала их в каждой мелочи. Я удивлялся твоей способности сочувствовать и сопереживать каждому, но при этом в чем-то быть высокомерной.
Твое сопротивление моему влиянию рождалось из собственных убеждений. Я не мог уместить в голове, как при любви к красоте и эстетизму, однозначной любви к стилю и классике, всякий раз, когда я погружался в свои особенности, ты по-детски высмеивала их, словно бы оголяя мое франтовство и обязательно находила в нем нечто предосудительное. Я смеялся, отшучивался и все равно не понимал. Вскоре я заметил, что такой ты была только со мной, и впервые через полгода нашей дружбы я допустил мысль, что ты очень темпераментна. Должно быть, я вызывал в тебе глубокую внутреннюю приязнь, а потому, с учетом обилия мальчишества в твоей крови, ты, так сказать, «дергала меня за косу», как всякий влюбленный в отличницу мальчишка. Но ты была так холодна, так спокойна внешне, что я отогнал эту мысль.
