Я понял, что с ответом на вопрос придется подождать. Нам подали еду. Жареная картошка, тушеные овощи, толстые розовые ломти мяса, чуть подгоревшие по краям и щедро политые соусом. Я пододвинул к себе тарелку. Все притихли, занятые едой. Я тоже начал есть, одновременно наблюдая за Паппи. До этого я ни разу не встречал слепых. Любой просперианец, лишившийся зрения, поспешил бы на ближайший паром. Меня удивляло, что Паппи, ничего не видя, прекрасно ориентировался в пространстве. А как он ел! Его движения были медленными и точными, как у ювелира. Отрезав невидимый кусок мяса или поддев вилкой невидимый ломтик морковки, он подносил его ко рту с глубокой торжественностью. Челюсть совершала круговые движения, как у коровы, жующей жвачку. Все это сопровождалось тихими носовыми звуками – признаком наслаждения.
– Надеюсь, тебе нравится наше угощение, – сказал он мне.
– Да, спасибо.
Я благодарил не из вежливости; еда действительно была вкусной.
– Кэли, а ты что скажешь?
Девчонка почти не притронулась к еде.
– В общем вкусно, – буркнула она.
– Хочешь узнать кое о чем? – спросил девчонку Паппи.
Ее глаза беспокойно забегали по сторонам.
– Ну… хочу.
– Кажется, мы с тобой уже встречались. Что ты думаешь на этот счет?
Вопрос удивил Кэли. Меня – тоже.
– Нет, не так, как ты подумала. Не лично. А здесь.
Паппи постучал себе по виску.
– Не понимаю, – призналась Кэли.
– Значит, нас уже двое. И тем не менее Тия утверждает, что на картинах я изображал твое лицо.
– Как вы могли рисовать мое лицо, если вы меня не знаете?
– Это самый замечательный вопрос. – Паппи указал на ее тарелку. – Тебе надо поесть, иначе это заденет чувства Клэр. Она – наша кормилица и относится к этому очень серьезно.
Дальше мы ели молча. Кэли проглотила почти все, что было у нее на тарелке. Когда обед закончился и все понесли опустевшие тарелки на кухню, Паппи тронул меня за руку:
– Идем со мной.
Я оставил Кэли на попечение Тии, взял художника под локоть, и мы с ним углубились в его подземное пристанище. На полу валялись матрасы и чьи-то вещи, разбросанные или собранные в кучи. Похоже, здесь спали не только на полу, но и на старых диванах и кушетках.
– Извини за беспорядок, – сказал Паппи. – Но не скажу, чтобы меня это так уж сильно донимало. Вот одно из преимуществ слепца: ты перестаешь дергаться из-за пустяков.
До меня начало доходить: Паппи и Клэр устроили в подземелье нечто вроде сиротского приюта.
– И много у вас обитателей?
– Откуда мне знать? Спроси лучше у Клэр. Она готова приютить каждого.
В ноздри вдруг ударил сильный запах растворителя для масляных красок. Паппи привел меня в просторное помещение с высоким потолком. Когда-то оно служило не то складом, не то мастерской. Я отпустил его локоть и прошел на середину. Холсты, развешенные по стенам, были невероятно яркими и выразительными: я словно попал внутрь калейдоскопа. Меня окружали запечатленные при помощи красок выплески чистых, искренних ощущений и переживаний, настолько сильные, что они казались пульсирующими. Вспомнился рассказ Тии о Пикассо; зрители, глядя на его картины, видели изображенное там сразу под несколькими углами. На картинах Паппи тоже хватало углов, равно как и ярких цветовых пятен. Я всматривался и постепенно начинал замечать знакомые предметы и сцены. Но все они были словно тени, призрачные отражения далеких, неземных сфер, лежавших за пределами скучной реальности нашего мира.
Мои размышления были прерваны чьими-то шагами. Я не заметил, что мастерская Паппи имела две двери; из второй появилась моя мать. Она прошла к столу в дальнем конце помещения, достала из кармана куртки что-то округлое и положила на стол. Предмет оказался мешочком из мягкой ткани, скрепленным тесемкой.
– Что это? – спросил я.
– Моя часть обязательств по нашей сделке. Подойди и достань то, что внутри.
Я развязал тесемку, сунул руку внутрь и вытащил листок бумаги, пожелтевший от времени.
