− Дьявол! Ни одного извозчика! Да почему мне так не везет?! − в сердцах воскликнул Андрей и саданул кулаком по бедру. На пристани и вправду, как на беду, ни клячи. Он готов был купить, отобрать, украсть лошадь, только бы быстрее добраться до Купеческой.
Красный, с сырым от пота лицом, он добежал до треклятой корчмы. Преображенский страстно уповал на то, что у Семена Тимофеевича на заднем придворье уж завсегда найдется подвода.
Он с налёту хватил кольцо двери на себя. Жгучая боль пронзила кисть: окованная железными пластинами толщиной в палец дверь стояла мертво.
В горле пересохло, мокрая рубаха липла к телу. Ноги стали вконец пудовыми, непослушными. Путь до Купеческой представился бесконечным. Вне себя от отчаяния, капитан принялся бить сапогами в угрюмо молчащую дверь. Внезапно он почувствовал, как им овладевает бешенство, хотя и не понял еще, против кого оно пенится. Затруби рядом архангел Михаил, Андрей и то бы не услышал, продолжая остервенело пинать окованное дерево.
* * *
Он выбрал самый краткий путь: побежал вверх по улице, где стояла кармановская корчма, затем круто свернул на Рождественскую и вгрызся в толпу. Народу понабилось, как сельдей в бочке. Чтобы продвигаться быстрее, пришлось соскочить с тротуара из лиственничной доски на мостовую.
Охотск был почти сплошь рубленый. Домов из камня и кирпича − кот наплакал. Город мог полыхнуть, что пороховой погреб, стоило закапризничать ветру.
Здесь, на Рождественской, было сполна и пролеток, и прогулочных колясок, и телег, что гремели и подпрыгивали на выбоинах булыжной мостовой. Ездовые то и дело пороли воздух сыромятными кнутами, жгли крупы храпящих лошадей, зычно кричали, матькались. Ярмарка расстроилась, все без оглядки спешили в город спасать кровное.
Мимо моряка, окруженные конным сопровождением, прогрохотали две кареты. В одной он признал адмиральскую, на ее горящей лаком дверце диковинным листом красовался резной золоченый герб. Конвой, рьяно расчищавший дорогу его превосходительству господину Миницкому, отбросил Преображенского на запруженный тротуар. Вновь ударил крепкий запах пота.
В проулке, что кишкой выходил на Рождественскую, он заметил стоящую у ворот кобылу. Лошадь была заприколена под седлом.
Андрей, скрипя зубами, огрызаясь на тычки, с горем пополам протолкнулся сквозь людскую волну, скользнул в пустынный переулок и во все лопатки бросился к ней.
Ноги уже были в стременах, когда выскочил мужик в кумачовой рубахе:
− Не балуй! Не балу-уй, морской! − рычал он, стаскивая офицера с лошади.
− Пшел вон, скотина! − плетью замахнулся капитан. −На время беру, болван. Не себе − Отечества для!
− Не да-а-ам! Злодырь! Моя, моя Снежина! − задыхаясь от гнева, не унимался мужик. − Скидавай ногу, последнего лишишь, вор! − ногти впились Преображенскому в руку.
Он вскрикнул от боли, пнул со злобой в грудину насевшего мужика. Тот, жалобно охнув, бузнулся под копыта вставшей на дыбы лошади. Андрей Сергеевич круто натянул узду влево. Кобыла вскобенилась, испуганно захрапела, скакнула через распластанного на земле, лишь чудом не раскроив ему чеpеп.
В темном зрачке животного отразился хозяин, по широкому лицу которого катились слезы.
− Перестань выть, ум твой беглый! Дело требует. Дай срок, верну! − прокричал капитан и дал шпоры.
Андрей безжалостно лупцевал кобылу плеткой, забытой хозяином на луке седла.
Рождественская пронеслась пестрой лентой. Лошадь оказалась ретивой ведьмой. Она несла стремительно, широким завидным махом. Плащ парусом хлопал за спиной, ветер вышибал слезу. Преображенский привычным жестом уравнивал меж пальцев вырывающиеся двойные поводья, не давая кобыле излишнюю слабину.
За церковью он окончательно приноровился и слился с нею, ладно чувствуя нервный скок. Трехвостый кнут еще и еще жалил изнуканную Снежину, и обладатель оной радовался, ощущая, как она слушалась его и легко надавала темп. Удила запенились, впереди, за пологим холмом, показалась Буяновка − улица кривая, ни дать ни взять коромысло; известная кулачными боями и пьянством; дома насуплены, ровно с похмелья. Капитан, однако, ничего не зрел, кроме летевшей навстречу земли, обжигающе хлеставшего по лицу гривья и ушей Снежины, будто вырезанных из белого фетра.
За Буяновкой перед глазами открылась широкая, похожая на огненное ущелье Купеческая. Всадник ринулся туда.
«Господи, сколько же их?» − сдерживая храпевшую от огня лошадь, подумал Андрей, глядя на пылавшие дома. Народу на Купеческой было еще более: мужики, бабы, ребятишки, узлы с барахлом; все бежали куда-то, не видя, не слыша друг друга, протискиваясь между телегами, повозками, запряженными лошадьми и быками. Скотина ревела разноголосо и жутко. Мужичье щелкало бичами −грудило ее в одно пятнистое стадо и гнало вниз по улице.
Глухой гул волнами перекатывался над толпой, словно на берегу в час прибоя.
Давая шенкеля82, Преображенский стал продираться к дому. С искаженным волнением лицом он соскочил с лошади и бросился к Палычу. Упал пред стоящим на коленях стариком и горячо обнял.
