− Палыч! Милый, живой, брат! Господи, Боже ты мой, голубчик, что это с тобой приключилось? Вот беда… Больно? Терпи, родной. Ходить-то можешь? − кричал в лицо денщику молодой барин. Голос его дрожал, губы дергались. Сказав это, он вдруг ощутил, ровно от этих слов лопнул некий большой чирей, что томил и жалил душу.
Палыч глядел на барина преданными влажными глазами; опаленное, усталое лицо его морщилось и сотрясалось в беззвучном рыдании; руки, иссеченные царапинами и ссадинами, гладили спину Андрея Сергеевича.
− Не горюй! Главное − ты жив! Слышишь? − Преображенский поцеловал его в мокрый лоб.
− Уж лучше… бы помер, вашескородие, − заикаясь пролепетал Палыч. − Не доглядел я, барин, сраму-то сколько! Старый стал − никудышный…
Заглушая слова, рухнула стена соседского дома. Два мужика, по виду мастеровые, с вытаращенными от натуги глазами катили на них огромадную бочку.
− Побереги-и-и-сь, мать вашу!.. − заорали они разом. Двухсотведерная бочка с разгону жабой скакнула на ухабе и тяжело прокатилась мимо.
Палыч встрепенулся, − барина рядом уже не было.
− Андрей Сергеевич! Батюшка, с ума сошли, сокол! − с болью в голосе захрипел старик, хватаясь за голову. − В само пекло нацелились!… Не пуш-шу-у! Сгорите, как есть.
Он сморщился, будто от зубной боли, и замер на месте, пораженный. Его барин вырвал из чьих-то рук ушат, скинул в мгновение ока плащ с треуголкой и вылил на себя воду. Затем сноровисто запрыгнул на телегу, стоявшую у забора, уцепился за уцелевшую от огня дощечину, подтянулся и спрыгнул во двор. Палыч жалобно всплеснул руками и застонал − из-за черных обгоревших досок взвихривалось рыжее пламя…
Какое-то подобное вечности мгновение Андрей Сергеевич находился в центре огненного урагана, потом выскочил из него и метнулся через двор к амбару, за которым одиноко золотилась сосна. Шершавая, как акулья шкура, кора поддымливалась и обжигала пальцы; но капитан, словно по вантам бизань-мачты83, карабкался вверх и ни разу не перевел дух, пока не достиг цели.
«Вот он, заветный!» Тайник, о котором не ведал даже верный Палыч. Преображенский отбросил ненужную отныне крышку полусгнившего скворечника, уцелевшего еще со времен прежних хозяев, сунул руку и с облегчением извлек сокровенный сверток.
− Слава Тебе, Всевышний! Успел-таки… − прошептали опаленные губы. Сердце Андрея еще никогда не стучало так дико… от счастья. Едучий дым накатывал на него волнами, рвал легкие, разъедал ноздри, выщипывал глаза. Сквозь жирные, черные клубы он увидел змеящие к нему огненные языки. Сосна полыхала, как факел. Преображенский невольно сделал попытку подняться выше…
− Проклятие! − его едва не вывернуло наизнанку, адский кашель раздирал на куски, сотрясал нутро. Он зажал рот перчаткой, ухитрился перехватить свободной рукой сук потолще, как неожиданно каблук подвернулся и, испуганно закричав, капитан сорвался вниз.
Он упал на бок, широко разбросав ноги. На какой-то миг всё заволокло туманом. Удар встряхнул так, что голова показалась горшком битого стекла. В следующий момент Преображенский увидел плавно, по-сказочному дивно сыпавшиеся на него свекольно-красные хлопья, а чуть позже окунулся в бездонную темень.
Андрей не слышал, как стонал, кликал в беспамятстве маменьку; не зрел, как с другой стороны сада Палыч и сыновья купца Красноперова, рослые, кровь с молоком недоросли торопью бежали к нему; не почувствовал, как они подняли его и в обход, спотыкаясь о выбоины, снесли на Купеческую, где устроили на телегу.
Он ощутил себя живым и страдающим от скомящей боли в спине. Некоторое время он лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к дробливому топоту и крикам людей, к визгу собак и прочему шуму, словно вспоминая, что же стряслось. Через силу капитан дотянулся рукой до груди; лицо треснуло в улыбке − пакет был на месте. Это ублажило и ободрило его; Преображенский приоткрыл веки.
Во рту стойко держался привкус пепла. Под боком хлопотал Палыч, подкладывая под затылок своего господина свернутый кожан, укрывал с бережью офицерским плащом и серчал с близкими слезами:
− Сучковато вышло, барин… виноват, вашескородие-с, как есть кругом виноват! Ни кола ни двора − по миру пустил вас, Андрей Сергеич… Ох ты, мать честная, прощения мне, глуподурому, нетути… Вот ведь она, жисть! Вилючая какб! Хто б ведал, барин?.. Вы б о себе, батюшка, ну-с, хоть бы саму малость беспокойство устраивали… Бацнулись-то оземь как! Страсть одна, сгинуть могли!!! Сердце у меня едва не разбилось… Благо, обошлось. Слава Спасу нашему! А ужо вослучись тако, вот те крест, барин, удавился бы я, как пить дать.
Денщик монотонно охал и сетовал на судьбу; вокруг дроглыми тенями сновали люди, стреляли мушкетами лопающиеся бревна, мужики отборные матюки гнули так, что уши сворачивались, но для Андрея Сергеевича ничего не существовало.
