Но сквозь соль их он скорее увидел, чем почувствовал, как затянулось грядущее необъятной тенью. И не знал Андрей, был ли то сумрак неведомых гор, щербатые гребни которых терялись в туманной выси, или стеной всклубились тучи, и за ними шествовал гибельный мрак… Да только мрак этот чернее черного ширился на глазах, медленно, но неизбежно пожирая светлые дали. И сколько ни пытал свой взор капитан, силясь проглядеть сию толщу, − напрасно; лишь гулко свистел ветер в ушах и стонал на все голоса. И вдруг небеса взорвались алым сиянием из-за далеких кряжей, и сердце Преображенского сжалось: он увидел, как птица без глаз тяжело вылетела из багряной тьмы.
Андрей перестал дышать, а она прошла безгласым горевестником над его головой, взявшаяся ниоткуда, ушедшая в никуда.
Охотск с кафедрального собора был зрим отчетливо, как на ладони: ряды плотно жмущихся друг к дружке домов, купола церквей и дороги, влекущие в даль.
Но не это занимало Гелля Коллинза, стоящего на верхнем ярусе колокольни. Он зорко следил за объятым пламенем домом капитана Преображенского, будто не горящая улица была перед ним, а карточный стол, за которым разыгрывалась сложная партия в покер. И смертный приговор, вынесенный им Купеческой, не сбил ни одной карты в этой игре. Корчившаяся в огне улица была лишь очередным ходом, правившим его прежнюю ошибку.
В треуголке, одетый в индиговый камзол, капитан «Горгоны» наблюдал в подзорную трубу и улыбался усталой, а вернее, горделивой улыбкой сорвавшего банк игрока. Пальцы отстукивали по перилам пляску святого Витта.
Собрав морщины на лбу, Гелль отошел к стене и оперся о нее правой рукой. Взгляд его продолжал зачарованно низать пунцовое зарево, а с губ слетело:
− Бог всегда на стороне сильного…
Затем он откинул ниспадающий плащ, разогнал сутулость и широко, как портовые норы, открыл глаза. Было похоже, будто, сметая преграды стремительностью всепроникающего взора, старик заглянул в необозримую даль. Мгновение спустя смиренную тишину взорвал глумливый, раздирный хохот.
Вспугнутое воронье бултыхнулось с колокольни и заплескалось плотной черной рябью, треща крыльями, рассыпая карканье и тревогу. Хохот подхватило и завертело многократное эхо, дробя о стены и своды храма. Странно и жутко было смотреть на это застывшее лицо, внимать нечеловеческому смеху, казалось, уже не одной, а тысячи глоток.
Неожиданно, подобно абордажным крючьям, пальцы впились в перила. Коллинз смолк, насторожился, глаза сухо блеснули, среди рыдания затихающего эха он уловил топот гонимых ног, взбегающих по ступеням, и прерывистые всхрипы, схожие с глухим ворчанием взявшего след пса.
Мамон ядром бросился к американцу:
− Отрылась евона грамота, капитан. На пристань оне подались… Сам понимаешь, светиться − грех, усекут − вилы нам.
Рысий треух сполз впритык к зарослям бровей. Пятерня рукояток пистолетов топырилась за ременным поясом, схваченным натуго.
− Согласен, не ори. Зачем сюда притащился? − тяжелый, как надгробная плита, взгляд придавил Мамона.
− А разве по мне не видать, что я маленько поиздержался?
− Черт, это похоже на вымогательство, сынок. Грубой игры захотел?
− Не гомонись, капитан! Я завсегда сказываю: жируешь сам − дай подкормиться другим.
Гелль холодно улыбнулся:
− Приспусти паруса. Мы еще ни о чем не договорились.
− А мы и не договоримся, покуда я не увижу своих кровных… Ежли не подкатишь с деньжатами ко мне, придут к тебе − заколотить в гроб. Усек?
− Я никуда не денусь, − старик внимательно посмотрел на каторжника, и тот приметил совершенно безжизненные глаза. Они показались ему влажными и мертвыми, как двугривенные на лице у покойника.
− Буду неподалеку, − проскрипел наконец голос, −ты знаешь, где. А теперь слушай: за вознаграждением причалишь в полночь…
− На Змеиное
− Как договаривались, − капитан мотнул головой. −Но запомни: подгребешь один.
− А братва? − Мамон раздул волчьи ноздри.
− Не удивлюсь, если однажды тебе заткнут пасть ганшпугом, приятель.
− Добро, добро, хозяин − барин, − мрачливо откликнулся атаман. − Один навернусь. Но гляди… шутковать со мной! Самому черту соху к горлу приткну, и ау… Небось знашь, за мной не заржавет. Значит, на Змеином в полночь?
Гелль утвердительно кивнул:
− Страсти в тебе сильнее рассудка, Мамон. Смотри, не угоди в петлю.
Желваки каторжника взбугрились, сжались тяжелые челюсти, покуда не погас горящий в его зрачках злобный огонь:
− Должок платежом красен, капитан.
− Тебе отсыпят сполна, − старик ухмыльнулся.
По хребту атамана пробежали мурашки. «Упырь… Упырь и есть!» Сощурив глаза, Мамон медведем загрохотал по ступеням.
Вечерело. Уходящее солнце пряталось за багровыми тучами, и какой-то невнятный болезненно-серый свет начинал заливать город. Тени разрастались и плотно ложились на дороги. Шум на Купеческой почти стих, лишь воронье в гранатовых отблесках догорающего пожарища плотной стаей продолжало ходить кругами, предвкушая обильную тризну.
