«Да… чумное было время…» − Андрей Сергеевич вспомнил историю мытарства Давыдова и Хвостова91 −славных морских офицеров. Невелик труд и других припомнить, да больно уж грустно. «Не дай, Господи! Слава Всевышнему, там, на высоте трона, не остались глухи к челобитной». Вскоре разнеслось благовестом: сковырнули вурдалака! Правда, говаривали, что это свершено было в значимой степени с дипломатическим прицелом. Дескать, не грех часом удавить одно зарвавшееся тупорылое степенство, дабы придать пущего радения иным слугам его величества.
Хмур и рассеян стоял на крыльце адмиральского дома Преображенский. «Всё кануло в Лету, на носу долгожданная ступень в карьере. Казалось бы, ликуй. Ан, нет!» Ломотно на душе: как посмотрит нынче на него старик Миницкий? Что ответствует он за пожар Купеческой?
Да уж, худые песни соловью в когтях у кошки!
− Вашбродь, − вестовой держал нараспашку дверь, пропуская капитана.
Перед кабинетом его превосходительства Преображенскому пришлось задержаться, покуда вестовой докладывал о его прибытии. И тут Андрея ровно бес за рукав дернул. Он заглянул во вторую половину Г-образной приемной, откуда доносился внушительный храп, и… остолбенел.
На плюшевой синей банкетке сладко почивал святой отец. То ли обида за ухлюстанные грязью ботфорты по милости батюшки, то ли какая детская шалость взыграла в капитане, шут знает… Да только Андрей запустил-таки штуку в своем прежнем вкусе… Вскоре парочка резвых прусаков, пойманных у щелястого плинтуса, занырнула, брыкнув лапками, в полураскрытый рот. Богоугодные уста беспомощно затрепыхались, издавая престранные булькающие звуки.
Но вот в узге рта показались веселые заполошные усики. Ошалевший, намокший таракан в панике выкарабкался на оттопыренную губу. Другой, попрытче да побойчее, в любопытстве засеменил придирчивей осмотреть поповский зев и… громоподобный кашель сотряс приемную.
Батюшка, без ума, грохнул с банкетки, выпучив и без того очень выразительные глаза. При этом он загибал такие преспелые «непотребства», что офицер отказывался верить своим ушам. Но прежде чем святой отец уразумел, что отчебучили с ним, дверь кабинета распахнулась и вестовой выкрикнул:
− Капитан Преображенский, к его превосходительству!
* * *
Михаил Иванович достойно носил на себе неизгладимый след военной выправки: браво подтянутый, словно боевой кирасирский конь, он имел грозные, ухоженные, волосок к волоску, усы и важную для начальства привычку: быть обязательным и точным, как часы.
Рядом с ним стоял урядник Щукин. Низкорослый, скупой в движениях, лысый, с лицом царька, привыкшего разносить подчиненных.
Капитан знавал эту личность, замечательную во многих отношениях. «Шкура» он был еще та, что ни на есть отъявленная, но, видать, Богом меченная, коли пережил даже самого Бухарина, который считался с ним, а случись, и совета выспрашивал. Верно одно: службу Щукин знал тонко, а обязанности свои выполнял с таким зверским рвением, что из рядового выбился поначалу в унтеры, а затем и урядником был назначен. Оттрубив «по чести и совести» двадцать семь годков, он заслужил гроздь серебряных медалей от начальства, а заодно и ненависть подчиненных, для коих был злым гением. «Мордобойником» он слыл отменным, правда, и храбростью обделен не был; однако перед начальством держался, как мышь перед котом, вызывая тем самым презрение у господ офицеров.
У Преображенского к уряднику добавилась еще и личная неприязнь из-за глупого убийства христарадника в корчме. Многое мог бы сказать калека, если б не щукинская пуля. «Видно, помру, не дождусь, когда сего секача выкинут из Охотска взашей».
* * *
В настороженной тишине на совесть побеленного кабинета офицер четко отрапортовался. Михаил Иванович глянул ровным взглядом невозмутимого отца-командира и учтиво поздоровался.
Зато урядник воззрился столь свирепо, что, по совести сказать, более тешил, нежели пугал.
Не смея дрогнуть шпагой, Андрей смешливо «поедал» блестящую лысину урядника, напоминавшую распаренное колено. Ну и рожа была у Щукина! Так и чудилось, будто вот-вот взорвется брандкугелем92.
− Рад вас видеть, Андрей Сергеевич, − начал Миницкий. − Прошу, садитесь. Ну-с, хоть сюда.
Он указал на стул. Преображенский присел на край, уткнув ножны шпаги в дубовый паркет. Командир устроился за столом напротив, любезно улыбнувшись.
− Капитан, в нашей беседе я положительно желал бы видеть вас скорее даже не офицером, нет… а прежде гражданином Отечества. Разумеете?
Андрей согласно кивнул.
− Полагаю, решительно нет надобности нам с господином Щукиным распространяться о важности сего обстоятельства. Доказательство оного − ваша встреча. Мое разрешение на передачу судна, капитан, не что иное, как немалое доверие к вам. Согласны? Иначе, mon cher, мой выбор пал бы на другого. Тем не менее, я прошу вас поклясться честью, что вы и звуком не обмолвитесь о notre conversation93, пусть даже под пыткой. Гибельно для нас: многим знать многое.
