Андрей Сергеевич прошел мимо западной башни, миновав гостиный двор с лавками. Ночной дождь умыл кроны и кровли, исквасил дорогу, превратив ее в рулет из глины и дерьма. Вскоре слева от церкви замаячил под коммерческим бело-сине-красным флагом командирский дом. Андрей не поспел свернуть к нему, как из-за поворота пышным кренделем выкатился поп.
Боясь упачкаться, он потешно перескакивал через мутные лывы и жирную грязь, по-бабьи придерживая подол ватного подрясника. Тяжелый наперсный крест серебряным маятником хаживал на его груди.
− Остере-ги-ись! − неожиданно взорвалось за спиной капитана. Андрей спохватился, вертко скакнул в сторону, повернулся: на него ураганом несся казачий разъезд − колотун земли, задиристое гиканье, посвист.
Святой отец заметался клопом, но дороги не уступил. Круглые глаза закатились к небесам, а сдобные ладошки сложились чукотской байдарой под Божье благословение.
Зло стрельнула плетка урядника; кони, роняя мыло, круто взяли влево. Волна конского пота терпко шибанула по ноздрям, грязища саранчой взметнулась из-под копыт. Преображенский чертыхнулся в сердцах, погрозил кулаком вослед щукинцам, подлетавшим уже к дому Миницкого.
А батюшка, переваливаясь рождественским гусем, как ни в чем не бывало продолжал совершать свой путь. Андрей Сергеевич перевел взгляд: его из-под щетки сапоги потускнели, серые ошметья сползали по сияющим голенищам.
− Тьфу, черт! Замостить не могут! Свиньями живут −не тужат. Плюхайся из-за них в дерьме. − Он поторопился к ближайшей луже.
На крыльце командирского дома, где у коновязи жались казачьи лошади, Преображенский решил перекурить и обсохнуть. И покуда самоварил трубкой, ему припомнился прежний «ангел-хранитель» Охотска − Бухарин, под пятой которого проскрипели без малого семь лет его маяты в Российско-Американской Компании. Грозовая славушка Бухарина и по сей день тлела по всей Сибири. Этот упырь не служил в дремотном охотском крае, а вольготно княжил.
Андрей лизнул кончиком языка губы, будто суровая бухаринская рука черкала ему приговор. Огненными метляками заскакали в памяти картины одна другой круче. И пахнуло от них сургучом и лампадным чадом, пополам с паленой человечиной и осклизлым от крови плитняком90.
Сквозь тенету воспоминаний проступила рожа Бухарина − вишневая, что шматок говядины. Вспомнились и глаза − татарские щелки, горячие, карие, без белка, любящие взирать на кровушку не менее, чем на чужое добро. До крапивного зуда он был охоч изобличать «врагов тайных», гноить в казематах сырых, рвать жилы на дыбе, развязывать языки.
И при этом его высокопревосходительство горазд был шутить: «батожок-дружок Архангелу не чета, души не вынет, ан кривду взашей!» В чем каялся люд, никому ведомо не было… Да только вот беда, врагами-то тайными явные люди оказывались: во Христе, да при деле на крепкую копеечку. И чем более оборотистым слыл хозяин, тем пуще гоньба его ожидала от господина Бухарина.
Да что о черни сказывать, коли чиновников, губернаторской рукой ставленных, Бухарин со свету сживал, ровно мух. Под арест саживал без суда и следствия, по зову души, по тому, какой сон шел в руку.
«У него келья − гроб, дверью − хлоп!» − шепотком говаривал народ. Слевшить Бухарин не боялся, о возмездии ночами не мучился. Царев указ о взятках вроде и не читал, а если и слыхивал, то − мимо ушей да к чертовой матери. До царя далеко, до Бога высоко, а Охотск-то −вон он, в кулаке у него.
Короче, беспределом своим доил он и служивых Компании; шпага, эполеты указом не были. «Умысел зрю в дерзких бакланах сих, − старательно, с нажимом царапало гусиное перо в Иркутск генерал-губернатору. − Гнусную занозу обличительства чую в речах сих, ваше сиятельство… Замечу − гиблого для Державы, вредного для Престола!» − И вновь ныряло перо в склянку с ядом, и вновь скрипело по листу каторжным котом, и вновь пальцы в перстнях тянулись к потайному ящику, где дремала до времени книжица пунцовая, пестревшая именами неугодных.
И стрелялись офицеры, не в силах снести позора чести, ломались судьбы, как мачты в шторм, а губы ухватистого взяточника плыли в ухмылке: «Экая сволочь, пулю избрал, а ведь знамо… мог, подлец, откупиться… Золото, поди ж ты, карманы вспучило, ан, вишь, жадность сгубила… Что ж… Впредь наука другим: хочешь жить споро, делись с Бухариным скоро».
Указ Государев черным по белому писан был и звучал так: «Ежели кто хоть в малом чем обличен будет, тот бы не надеялся ни на какие свои заслуги, ибо, яки вредитель государственных прав и народный разоритель, по суду казнен неминуемо будет смертью». Сколь верёвочке не виться, а конец будет.
Генерал-губернатор Сибири Пестель в конце концов отписал военно-морскому министру Чичагову депешу содержания краткого, но вопиющего: «Для спасения жителей Охотского края от зверства и истязаний господина Бухарина настаиваю сменить его без промедления!»
