− Лучше успокойтесь, кабальеро! Примите отвар от нервов. Моя жена всегда так делала, когда…
«…слушала тебя, идиота!» − подумал капитан.
− Довольно. Мне нужны гарантии!
− Болтаться мне на суку всю жизнь, дон Луис, если я вру! Через месяцок-другой… вы обвенчаетесь.
− Бог с тобой! Но только два месяца.
Де Аргуэлло бережно спрятал на груди кольца, выстроил по петлицам пуговицы. Мгновение они постояли молча, не глядя друг на друга, затем Початок, шлепая разбитыми башмаками по рыжей пыли, обежал драгуна и застрекотал в самое ухо:
− Вы − истый идальго, сеньор, с головы до ног! Рыцарь − с вашего позволения!!!
− В тебе я тоже, похоже, не ошибся, − капитан одобряюще хлопнул старика по плечу. − Выпить не прочь?
− Малость позвольте, сеньор, но… − Антонио жалобно закатил глаза, − только за ваш счет!
Кособокая дверь скрипнула за спинами де Аргуэлло и папаши Муньоса. Частый стук кружек не заставил ждать, и вскоре из глубины харчевни понеслась громкая болтовня Початка.
Муньос гремел тирадами о своей собачьей доле, о глупости дочери и вообще всех баб Новой Испании; шипел о войне с инсургентами112, о пользе и выгоде повышения цен… Но более «долбил из пушки» по отсутствующей жене.
Соленостей шуток отца Тереза, укрывшись от дона Луиса в фургоне, разобрать не могла. Она знала, что перцем острот папаши были грубость и неприличие. «Слушать его… − так лучше на бойне побывать», − думала она, лежа на душистом сене. Девушка грызла соломинку и, закинув руки за голову, смотрела в дырку на выгоревшей добела парусине фургона. Через нее Терезе был виден обтрепанный по краям осколок пронзительной лазури, искрящийся под снопами лучей солнца. Редко в него на краткий миг вплывало величавое распятие орла или мятежное облако лебедей, спешащих к тростниковому покою.
Тереза всегда была сорванцом. Она не только получала затрещины, но и без проволочки давала сдачи. У нее не было старших братьев, не было и сестер, кто мог защитить либо утешить, однако соседские мальчуганы, а позже и все в округе Сан-Мартин, крепко усвоили: с этой «ведьмой» лучше не связываться. Уж прошло немало времени, а память людей хранила случаи, как она продырявила серпом ляжку королевскому стрелку, позарившемуся на ее честь. Нет-нет, да шутили в «Золотом початке»: случись солдатам прознать о прелестях дочки Муньоса, девка в два счета подрежет всё войско, как хвост у кобылы.
Юная Тереза мечтала… Ей грезились неведомые волны, алмазы брызг за кормой, крылатые паруса, уносящие ее в волшебную страну любви…
Нет, она не любила этого самоуверенного, в черных густых кудрях красавца Луиса. «Почему?» − Тереза и сама не понимала, просто не могла принять сердцем. «Не могу и не хочу!» − упрямо выстукивало оно.
«Неужели всё? Удел моей воли и надежд?..» − ей захотелось поплакать. Тереза повернулась на правый бок. День не клеился с самого утра. Еще до завтрака, когда она относила разбитой параличом тетке Руфо тортилью113, ее облаял и чуть не покусал бешеный соседский пес. Дюжий пастуший волкодав зарычал и прыгнул, когда она втиснулась в узехонький проулок. Слава Богу, тянувшаяся к столбу через патио цепь с лязгом отшвырнула его назад. Тереза по обыкновению показала собаке язык, но настроение было уже как скисшее молоко… А когда она, запыхавшаяся, наконец возвратилась домой, ее разгоряченное тело остудил не ветер, а голос внезапно нагрянувшего из Монтерея жениха − дона Луиса де Аргуэлло.
Счастливой Тереза чувствовала себя лишь отдавшись снам, когда душа, превратившись в свет, становилась воздушной, что пух на ветру. Славно было парить в синеве грез, быть окутанной ее потоками, подниматься в королевство покоя, где нет хлопот и печали, где повсюду чистый полог неба, а за спиной крылья свободы…
В фургоне было душно. И она, гибкая и высокая, с налипшим утиным пером и соломой в волосах, соскочила на землю. Казалось, застывшая нефть прикипела к ее черным кудрям, сверкающим на солнце. Тереза сладко зевнула, поправила бретельку лифа и принялась веером сеять зерно облепившей ее птице. Бросив очередную щепоть, девушка прикрылась козырьком ладони от солнца и посмотрела за ограду. Белые хижины спали в зарослях алых роз. Их убаюкивал мерный гул тучных стад, бредущих на водопой, и грустный голос тростниковой свирели vaceros114.
«Нет, не верю! − смуглое, цвета меда, лицо Терезы потемнело. Лоб прорезала негодующая морщинка. − Так всё обычно… и вдруг какой-то Степной Дьявол!» − она вслух рассмеялась, но смех получился каким-то сухим и сдавленным. Девушка откинула мешавшую прядь, нервно облизала губы и бросила взгляд на родную харчевню, источавшую тепло и знакомые запахи.
Из окна то и дело катился заливистый до хрипоты хохот отца и вплетающийся в него кавалерийский смех капитана, пившего много и платившего щедро.
Тереза опять сдвинула черные брови. Влажные глаза пыхнули презрением:
− Уже нализались с утра пораньше! Ну, будет дело.
Дочка Антонио сунула руку в садок за зерном − он оказался пуст, зато заразительный смех так и сыпал. Она невольно прыснула в ладонь и скакнула − раз, два, три −поближе к окну.
