Преображенский напрягся спиной и, не поворачивая головы, отрезал:
− Господа, я не любитель подобных сальностей. Не взыщите, впредь не потерплю!
Офицеры извинились, сделав для себя выводы; Андрей покинул мостик.
* * *
Захаров − старший офицер, крупный мужчина в теле, разменявший пятый десяток, − закусил губу, а Сашенька Гергалов не преминул съязвить:
− Капитан-то наш каков? Вот тебе и фунт! Мягко стелет, да жестко спать. Как думаешь, она его зазноба?
− Будет вам ёрничать, Саша. Чай, намека не понял?
− Не велика мудрость. Но ручаюсь, она из тех мотыльков, что легко заподозрить в шашнях.
− Но коего трудно склонить к ним.
− Хм, и какой черт забросил ее сюда? − Гергалов, точно не слыша Дмитрия Даниловича, гулливо блеснул чайно-карими глазами.
− Ба, а как же оне, по-твоему, все сюда попадают? Как сюда попала Олюшка-Лира да прочий взвод?.. Но эта штучка, скажу я тебе, не из сей сучьей породы, уж больно красна и бела… Хотя по мне сухопара, не мой тип.
«Эх, Захаров, тебе всё коров толстозадых подавай», −подумал Гергалов. А вслух молвил:
− О вкусах не спорят. И все ж согласитесь, она чертовски восхитительна, чтоб оставаться одной.
Дмитрий Данилович вздохнул протяжно:
− Жизнь под парусами вконец исштормила тебя, Васькович, подгоняешь всех под един аршин. Хотя, Бог знает, вдруг оно да и так. Но эта особа… − старший офицер, опершись о поручни, отрицательно качнул головой. − Сия не такая. Что-то в ней не то, а вот что −пойди, разгадай.
Молча они вытянули по трубке, ревностно поглядывая, как справлялись с работой вахтенные под дозором горластого, пучеглазого боцмана Кучменева, после чего Гергалов вспыхнул:
− Захаров, брат, ну, скажи: она ведь чертовски хороша, чтобы быть монашкой, м-м?.. А здесь, у беса на рогах, все приличия чешуей слетают…
− Ну вот что, любезный Александр Васильевич, хватит вам фордыбачить! Курс ваш я знаю: поматросишь и бросишь! Я же в чужую постель нос совать не намерен и вам не советую. Возраст у меня не тот, да и честь одна! Отсюда непреложный вывод: ежели вы, Сашенька, таки вознамеритесь… знайте, дружбе нашей конец. Честь имею.
− Э-э, старые дрожжи что поминать, − щеки Гергалова заалели. − Сжалься, Дмитрий Данилович. Знаем ведь друг друга как облупленных. Ужли всерьез надумал, что у меня замысел зреет? Ха-ха. Женушка-душка в Москве дожидается, а ты, брат? Пойдем лучше чаю откушаем с ликером. Знобит, право.
Он печально вздохнул и повел плечами, оправляя зеленый кафтан внакидку.
− Насчет чайку − мысль тверезая, одобряю. А насчет женушки да верности забивайте другому мики-баки. Помню-с, как оно… По японкам знобило вас, Сашенька, на пару с Кашириным, не отпирайся. Да я не в осуд: быль молодцу не в укор − служба наша такая, сам грешен… Да только о капитане мнение мое тебе известно.
Дмитрий Данилович тряхнул солидным брюшком и зачесал серебреющий висок на римский манер. С его широкого румяного лица глядели голубые глаза, обширную прогалину на голове окаймляла невнятная бахрома, а надо лбом красовался жиденький кок, который Захаров старательно причесывал и холил.
− Ну, так вы о чае заикались?
Гергалов, что нежный валет с карт, озарил снежнозубой улыбкой:
− С превеликим удовольствием, чаек-то в Охотске цейлонский на борт поднят − бархат для души, так сказать. Женушка меня уверяет, он индусскими слонами пахнет. Ха-ха! А по-моему, вздор сие, а?
Они не спеша стали спускаться с капитанского мостика.
* * *
Андрей Сергеевич в последний раз подзорной трубой приблизил родимый берег.
На крепостной стене народу поналипло − страсть: служивые мужики, бабы, горох ребятишек, зверобои-промысловики из инородцев; вот мелькнуло масляным блином лицо Карманова Семена Тимофеевича, он что-то кричал в избытке чувств, а рядом, плечо к плечу, лыбились вихрастые братья Красноперовы − рослые недоросли, что стащили на пожаре его, Преображенского, в телегу; в воздухе бултыхались платки, стальным гребнем сияли казачьи сабли; резво струились на ветру узкие вымпелы − Россия прощалась со своими сынами.
Андрея тронула тоска. Горечь разлуки с Отечеством клещами хватала горло. Хотелось что-то выкрикнуть, от чего-то освободиться. Он понимал, чту его гнетет, но пытался заставить себя думать об ином. Думать, что пробил, наконец, и его славный миг. «Миг между прошлым и будущим…» И быть может, это и есть его счастливая карта − ЕГО ЖИЗНЬ!
«Зачем я вообще оказался здесь, на краю света? Бежал из столицы, будто меня кто гнал? Разве я сам не мечтал об этом?» − колол он себя бодрящими вопросами. Но проклятый ком в горле продолжал ершить. Он моргнул раз, другой, прогоняя слезы. А рядом старые матросы крестились и плакали открыто, не стесняясь, слизывали языком стекавшую по щекам соль.
Капитан поглядел на своих усачей. Нет, на лицах не было страха за завтрашний день, а скорее светлая печаль и растерянность за сегодняшний.
Мостовой бросил волнительный взгляд на капитана. Преображенский махнул треуголкой:
− Первое орудие− пли-и! − срывающимся на фальцет голосом закричал мичман.
