Туго рявкнули тупорылые пушки. Прощальный залп окрасил борт дымами. С частокола крепости грянуло родное раскатистое «Ура-а-а!» − и ответный залп шестидесяти орудий вторил густо гудящему по волнам эху.
Меж тем корабль миновал внешний рейд и, приодевшись парусами, достойно лег на генеральный курс, всем своим стройным видом бросая дерзкий вызов океану, небесам и судьбе. Охотск медленно и величаво тонул за кормой фрегата. А на щеках моряков продолжали слюдой блестеть дорожки слез − прощай, землица русская, свидимся ли еще?
Письмо из Охотска от командира порта Миницкого прибыло в Санкт-Петербург, когда город уже покидали белые ночи.
В это время графом Нессельроде и английским послом Уолполом был отдан сигнал не одному пучку бойких перьев, которые клювастыми гарпиями кинулись на старого канцлера и тех, кто держался его профранцузского взгляда. Продажное «гусиное племя» выщипывало узоры один другого пышнее.
Капитан Черкасов на Гороховую, домой, не заезжал. Прямо как был в дорожном платье, явился пред строгие очи его сиятельства.
После прочтения донесения Миницкого со стариком Румянцевым случился апоплексический удар. Побагровев лицом, он лежал на руках капитана и страшно хрипел.
Переполох во дворце грянул до потолка. Немедленно позвали лучших врачей. Черкасов был отпущен, но не ушел. Дежурил при графе, полный готовности помочь, но не способный сгорстить мыслей: что предпринять.
Не меняя позы − руки сцеплены за спиной, − он стоял у стены, затянутой кремовым штофом, и смотрел на снующих с тазами воды и льда слуг, на проходивших мимо озабоченных врачей, с ужасом осознавая, что причиной слома графа является он. На него ровным счетом никто не обращал внимания: ни многочисленные съехавшиеся друзья, ни родственники, ни слуги. Ему, безумно уставшему от бесконечно изнуряющей дороги, казалось, точно его не замечают с умыслом, и это наводняло Андрея Сергеевича особым страхом.
«Господи, да почему же на меня никто не обратит внимания?! Господа, что же это значит? Господа!» − кричало внутри Черкасова, но он лишь крепче сжимал губы, оставаясь внешне спокойным и сдержанным.
За окном уж темнело, а посетители все прибывали. Говорили мало, а если и роняли слова, то страшные и черные, будто комья земли на гроб.
«Не иначе умирает канцлер», «летальный исход, господа, похоже не доживет до утра…», «…вот ведь, довели-с старика до “ручки”». Из оцепенения Черкасова вывел приглушенный знакомый баритон:
− Ба, Андрей Сергеевич, наше вам, сто лет, сто зим. С возвращением, голубчик, − Булдаков Михаил Матвеевич, весьма озабоченный случившимся, пожал руку капитану. −Теперь вся надежда на Господа. Спаси и сохрани его, Отец Небесный.
− Ваше превосходительство… это из-за меня, ох ты, Боже мой, всё из-за меня, − сбивчиво начал объяснять Черкасов; отчаяние изводило его, но первенствующий директор Российско-Американской Компании мягко оборвал его:
− Полноте, голубчик, грешить на себя. До вас постарались. Есть «благодетели» в нашем Отечестве… Имя им −легион. − Помолчал, глядя в покрасневшие глаза офицера, и по-французски тихо-тихо добавил: − Самый опасный враг − это бывший друг, капитан. А знаете, кто им был у графа?
Черкасов нервно дернул кадыком и повел отрицательно угольной бровью.
− Государь, голубчик, угу… он самый.
Сказав это, Булдаков крепко взял под локоть ошалевшего Андрея Сергеевича и не спеша направился вместе с ним к выходу.
Душный полдень лениво растекался яичным желтком по склону отклокотавшего вулкана, у подножия которого пестрел красно-желтыми куполами и крышами цветущий, древний, как мир Мехико106.
В апрельский день тысяча восемьсот четырнадцатого года окрестности города нежила тишь, мягко тронутая мерной перекличкой колоколов, атласно повитая бризом.
Дома, с чинными крутобокими черепичными кровлями, затканные плющом и розами, дремали в тенистых садах, где струился и замирал сиреневый дрожащий сумрак; местами слышалась мирная колотьба кузнеца, гортанное завывание торговцев и серебряные переборы андалузских гитар.
На северной окраине города, там, где терялась благопристойность улиц и площадей, где начинались ковры табачных плантаций и жаркий пурпур виноградных садов, вековал постоялый двор Антонио Муньоса под незатейливой вывеской «Золотой початок». Это название с легкой руки подарил развалюхе священник, приглашенный Антонио к открытию. Рука падре оказалась не такой уж и легкой: 110 реалов107 перекочевали из тощего кошелька Муньоса в туго набитый кошелек святого отца, посулившего бурное процветание.
Урожая звонких монет постоялый двор Антонио так и не дождался. Определение «золотой» похоронилось за давностью и никчемностью, а вот название «Початок» крепко-накрепко прикипело к самому хозяину, смахивавшему своим тучным видом не то на перебравший солнца маисовый початок, не то на переспелую грушу.
