Раздался шорох, и на плечи опустилась колючая ткань, плотное сукно, источающее терпкий запах крови и мяты. Китель Франца! Тело отозвалось быстрее мозга — сбросить! — но железная рука предупредила его порыв.
— Ш-ш-ш! Это ваше.
Они опять стояли, прижавшись боками друг к другу, как два новобранца под обстрелом. Один уже схватил пулю, хоть и не подозревал о том. В словаре Патруля это именовалось «слепая рана». Глаз не видит, сердце не болит. Развороченная грудь, петли кишок, перегоревшие лёгкие — всё пустяк для солдата, бегущего впереди собственного крика.
— Я вспомнил, — сказал Кальт. Для человека, получившего «слепую рану», его голос звучал довольно бодро.
— Райген?
— Да ну вас к чёрту с вашим райгеном! Слушайте, вы, теплокровное.
Он поднял палец, задумался и продекламировал, наклонив голову и подпитанную к ней антенну в сторону ближайшей чёрной дыры, подсказывающей нужные слова:
Опять в каминах громко воет ветер,
И в темноте кроваво-красной ночи
Гримасничают окна тусклым светом.
Жаль… Но ютиться в темноте угрюмой
Бесцветных норок нам еще придётся,
И дни придётся дергать, будто струны.**
— Что это? — безмерно удивился Хаген.
— Ложная память, — ответил доктор Зима. — Что же ещё? Прогуляйтесь пешком по Территории и нахватаете блох на свои мохнатые обезьяньи нейроны. Я, как видите, нахватал.
Он провёл по лицу, стирая пот и меняя полярность. Блеснул глазами.
— Театр теней и зефирные замки. Наш бедный Райх осаждён с двух сторон, как и ваша голова. Бу-бу, гу-гу! Покажите палец, и он отбросит рогатую тень вышиною с гору. Эй, техник! Не позволяйте Территории задурить себе голову. На вас одежда мастера, но вы всего лишь подмастерье.
— Гессенский дурачок, — прошептал Хаген.
— А? — переспросил Кальт. — Дурачок? Не спорю. Только дураки тащат за собой хвост парашюта, когда поднимается ураган, а в руках есть нож, чтобы оборвать стропы. Только дураки топчутся на старых костях, когда можно идти дальше, оставляя следы глубже и твёрже.
— У нас много работы, — сказал он устало. — Пока Вернер сдвигает периметр, мы начнём изнутри. Сложные замки открываются не ключом, а пинком. Ха! Я думаю о проекте «Шварценебель». Я думаю о вакуумных тубах Эльгена с вышибным зарядом. Я думаю о пирофакелах и «зажигалках» Бойда, о боевых платформах — да! — и о люфт-пакетах, и о пластификатах фосфора. Я думаю о моих импульсных кольцах, и о портативных излучателях Тор-10, и…
Он не говорил, а словно читал литанию, взывая к божкам, а потом и богам разрушения, перечисляя любимые игрушки, и ущербная луна лежала на его плече, как отравленный красный сыр.
— Улле вас не выпустит, — произнёс Хаген непослушными губами. Ему казалось, что его медленно разрывают на куски.
— Мы договоримся, — хладнокровно отозвался Кальт. — Новый старый порядок. Чуете запах перемен? Парадокс: когда бухгалтер приходит к власти, рано или поздно всё вокруг начинает пахнуть бойней. Ну как тут обойдёшься без психа с бомбой? — он тихо засмеялся.
— И вы…
— Да уж, конечно, и я. И вы со мной. Сегодня волшебный вечер, Йорг, ведь я стал волшебником: пока там, в лабиринте коридоров, незваные гости получают свои подарки — имейте в виду и не высовывайтесь наружу без химзащиты! — мы с вами немного помечтаем. Дайте руку, я кое-что вам покажу, — сказал он голосом искусителя.
— Фокусы?
— Чпокусы. Дайте руку.
— Не дам!
— Дайте! — приказал он так властно, что Хаген повиновался.
И ахнул, расширив глаза до предела, когда лавина образов обрушилась на обнаженные рецепторы как ведро колодезной воды. В сознании провернулся переключатель, посыпались искры. «Не может быть!» — в одну секунду он разуверился во всём и прежде всего — в себе и своей способности сохранить рассудок.
Потому что Территория изменилась.
***
Этот непостижимый ландшафт нёс на себе следы человеческого присутствия, но в то же время был слишком чужероден, колоссален, чрезмерен, избыточно сложен для восприятия. Фантазм, технологический мегамираж! Он вырастал из-под земли, которая больше не была землёй, а представляла собой скопление судорожно мелькающих огней, образующих основу стереоскопической головоломки.
— Смотрите, Йорген!
Угольно-чёрные громады ввинчивались в неистовое кобальтовое небо, пронизанное сетью раскалённых добела нитей. Глаз Хагена выделял знакомые формы — чёрно-белые кубики, сложенные не по порядку, а вразброс, подцепленные друг к другу как детали конструктора, магнит к магниту, в окружении стальных, стеклянных косо нарезанных дисков, заманчивые оболочки, скрывающие под собой слепое, давящее, безжалостное к слабости машинное нутро.
А потом подключился слух, и Хагену показалось, что мириады сгорающих в реактивном пламени атомных единиц проникли в его мозг и взорвали одной лишь акустической волной, без контакта. Даже смягчённый, этот звук — плеск и шипение разрядов, органное гудение подземных энергостанций был непереносим для живого человеческого уха.
Это был Райх, преображённый, титанический, невероятный, по-прежнему стремящийся к репликации, как многократно усиленная раковая опухоль.
