«Я — моржовый хрен», — подумал он, и понял, что так оно и есть. Горькое откровение. Оловянные солдатики сунулись в пекло за оловянным капитаном. Полуденный жар, ртутный кризис. Тает-оплывает свечка, оловянное сердечко. Письмо. Нет никакого письма. Нет и не было.
— Уходим, — принял решение он. — Немедленно!
— Хоп-хоп, — отозвался Мориц. — Алле-оп. Пристегните ремни, мы взлетаем.
И они взлетели.
***
— Сыграем в «вопрос-ответ»? — предложил Мориц. — Кто продуется, покупает билеты в Цирк. Начинай, Юрген!
— Ладно, — сказал Хаген. — Ты хотел стать огнемётчиком. И стал.
— Вот и нет, вот и нет, дурила! Я хотел быть в небе. Откладывать яички на вражеских полях. Стать экспертом, как Буби! Я окончил авиационное училище в Гатове и налетал чёртову пропасть самостоятельных часов в люфт… «Люфтганзе», да? — и всё чтобы потом какой-то прыщавый василёк-гефрайтер сказал, что я не подхожу. Слишком нервный. Я! Вашу мать, разве это не то, что называется «боевой наступательный дух»? Я… я…
— Это что, шутка? — спросил Ленц после длинной паузы.
— Она самая. Хоп, алле-оп, тупицы, мой вопрос. Юрген, ты действительно Юрген?
— А ты как думаешь?
— Я думаю, ты подменыш. Дитя тролля. Тоже шутка. Смешно?
— Нет.
Их голоса гулко катались по подземному тоннелю и возвращались с прибавлением. Эхо тут было просто потрясным. Если громко крикнуть «Бу-га-га!» — докатится хоть до Фридрихсхафена.
Хаген знал, куда идти. Группу инженеров водили по цехам горного завода «Миттельверк», а он затесался с ними, хотя ни черта не понимал в ракетостроении. Да и мог ли он, уроженец Пасифика, разобраться во всей этой военной машинерии? Так, по мелочи — в основных тоннелях производится монтаж монументального тела ракеты, в поперечных штреках полосатики суетятся над изготовлением, испытанием и контролем подсборок, запасных частей, аппаратов, и над всем этим — жёлтые и белые приплюснутые лампы, безразличные к смене дня и ночи. А под ногами — рельсы.
Конец пути.
— Пс-ст!
— Я не сплю, не сплю!
— Не спи, — предостерёг несостоявшийся лётчик. — А лучше дай повести другому. У тролльих подменышей зубы острые как шилья. Улыбнёшься — и сказке конец. Так что ты лучше не улыбайся, безымянный Хаген.
***
Теперь вёл Ленц, последний романтик.
Широкоствольные деревья шумели пластиковыми листьями, звенели кронами, а нижние, молодые, сочные ветви склонялись над скамейкой, осыпая землю вокруг зелёными ушастыми вертолётиками. Привлечённая их одуряющим весенним ароматом, прилетела оса, сделала круг и приземлилась на свой осиный аэродром. Мориц засмеялся.
— Что?
— А её взяли. Экзамен на хильфсманна сдан.
Если отвлечься от глянцевой плёнки на лиственной кожице, пренебречь витыми проволочными антенами, торчащими из осиной головы прямо над полукружьями сложных глаз, поблескивающих и больших, словно зачернённые очки авиатора; если не учитывать явно искусственную природу песка — шурп-шурп… — и сосредоточиться на ощущении тепла и тяжести, плавной раскачки сквозь скрип рессор, покалывания сотни крошечных лучиков, проникающих сквозь древесную мозаику, можно представить, что уже попал в Пасифик или, по крайней мере, приближаешься к нему.
— Хуже всего…
— А?
— Начинаешь думать о всякой ерунде, — Мориц мотнул головой. — Я припоминаю тысячи имён, и мне кажется, что некоторые из них — это я, я прямо слышу, сейчас, если напрячь не слух, а внутри… как будто ушная или морская раковина и в её шелесте я различаю…
— Йорни, — сказал Хаген.
— Что?
— Так звала мать. Мама. Протяжно и жалобно, она пела мне колыбельную, а я плакал и она плакала со мной…
— А отец?
— Отец? — Хаген задумался. Двери памяти распахивались всё шире, увлекая за собой, и он почти без протеста оказался втянут в калейдоскопическое пересечение пространств, знакомых и полузнакомых, заселённых призраками и событиями, существовавшими лишь в возможности.
— Йорг. Коротко и сильно, он любил, когда сильно, и хотел сделать из меня что-то такое, чем я бы никогда не стал сам по себе… тем, что он считал лучшим. Он всегда знал, как лучше. Йорг и всё тут. А у тебя?
— Мой отец обгулял местных девиц и смылся, пока его не подвесили за корягу. Тот ещё затейник был. Или не был?
Мориц засопел, подтянул лямки ранца, забренчав баллонами со сжатым водородом и огнесмесью.
— Эй, дурила, о чём мы говорим? Какие отец и мать? Мы с тобой выползли из Саркофага. Местный продукт, гарантия качества.
Зелёное шелестящее море окружало со всех сторон, прохладный, пропитанный влажным травянистым, мшисто-дубравным духом шёлк, фетр, силикон, полиуретан, десятки оттенков и материалов, с успехом заменяющих природные. «Подменыш», — подумал Хаген, но теперь слово не показалось ему обидным. Просто констатация факта. На такое не обижаются.
— Рыцарский крест с дубовыми листьями! — мечтательно произнёс Мориц. — Я хотел его получить. Намалевать имя своей невесты на кабине истребителя.
— У тебя же нет невесты, — напомнил Ленц.
