— Спасибо, что не «лост», — сказал Мориц, отдуваясь и размазывая грязные дорожки пота по мокрому, распаренному лицу. — Вот в прошлый раз…
Он осёкся.
— Где мы? Ленц?
— Здесь, — откликнулся Ленц устало. — Но это не моё.
— Юрген?
— Не знаю.
Возобновившаяся тишина, пришедшая на место кастрюльному свисту и бурлению преисподней, была настолько полной, что в ней можно было утонуть. «Где я?» — переспросил у себя Хаген и не обнаружил ничего — ни названий, ни координат. Двери памяти затворились. Он был один, поглощённый и частично переваренный чуждым организмом, безымянная клетка, инородное тело в окружении насторожившихся макрофагов. Не совсем один — рядом копошились ещё две клетки, он чувствовал их тепло и смятение.
Опрокинутое небо смотрело на них двумя неяркими солнцами. В центре каждого диска медленно раскрывалось тёмное, жадное устье голодного зрачка.
— Чудно, — подбил итоги Мориц. — Мы заблудились.
Он растерянно поморгал воспалёнными веками и произнёс то, о чём Хаген боялся даже помыслить, но не мог оттолкнуть и потому подкрадывался к страшной догадке, как сапёр к динамитной шашке с дефектным взрывателем.
Короткое сочетание букв, знакомое всем солдатам, даже безымянным.
***
Этот развороченный перекрёсток трёх дорог, судя по всему, находился в центре какого-то провинциального городка, не так давно угодившего под бомбёжку. И не только. Почти каждый дом мог рассказать свою историю, используя в качестве иллюстративного материала ещё не затянувшиеся шрамы — следы пулемётных очередей, сколы и трещины, выщербленные и напрочь отбитые углы, надписи масляной краской на стенах, стрелки, указывающие путь к ближайшему бомбоубежищу.
— Они уже здесь, — сказал Ленц.
Его веки тоже опухли, превратив глаза в узенькие щёлочки, сквозь которые он и рассматривал мир с пристальной недоверчивостью, будто ожидая подвоха от тех, кто шёл рядом. Обкусанные губы цвета фуксии сложились в тревожную, жалобную гримасу.
— Здесь…
— Кто, дружище? — непривычно участливо спросил Мориц.
Ленц не ответил. Лишь дёрнул плечом и ускорил шаг, вырвавшись вперёд.
Идти было трудно. То ли ночной дождь обогнул эти края, то ли всё успело высохнуть, но дорога оказалась засыпана толстым слоем пыли, прыскающей из-под ног тонкими фонтанчиками. По обочинам громоздились песчаные валы, скрытые под выброшенной из домов рухлядью, обломками досок и цельных брёвен, камнями, осколками стёкол и битой черепицей. Узкий солнечный луч отразился в зеркальном плавнике, что наискось застрял в оконной нише. Внезапно Хаген испытал желание подбежать к окну и заглянуть внутрь, вытащить и поднести к лицу этот обломок, чтобы проверить — отразится там что-то или нет. Опасное желание.
Услыхав шорох, Ленц обернулся и произнёс абракадабру. Может быть, снова «они здесь», а может, заклинание на одном из мёртвых языков. Много «р», много «йот», шипящих и гортанных гласных. Много «т», вставших колом в голосовых связках.
— С ним что-то творится.
— Со всеми творится, — резонно отозвался Мориц. — Но до чего же мило, что ты заметил!
Он вытянул из кармана энергобатончик «Тагесрацион», поочерёдно надорвал лепестки упаковки и вгрызся в середину, остервенело двигая челюстями так, что зашевелились уши.
— У него так уже было? — Хаген понизил голос, но всё же не смог избавиться от ощущения, что Ленц прислушивается к разговору. Возможно, даже догадывается, о чём идёт речь.
Мориц с трудом сглотнул и подавил сухую отрыжку. Поразмышлял, вспоминая.
— Нет. Так было у Рогге. Это… плохой знак.
— Почему?
Следовало ожидать, что огнемётчик отбрехнётся по обыкновению или отделается хохмой, но Мориц был вполне серьёзен.
— Потому что на Территории первое правило — не оглядываться. Смотри вперёд, глазей по сторонам, но упаси тебя бог наступить на собственный след. Рогге наступил.
— И что с ним случилось? — спросил Хаген.
Еле выдавил вопрос и, уж конечно, не хотел получить ответ. Не сейчас. Не здесь. Не из этих уст.
— Он дал себя съесть, — ответил Мориц. — Он заплакал. И Территория сожрала его с костями. Вот так-то!
***
— Мне надо отлить, — сказал Мориц. — Сделать пи-пи. Увлажнить анемоны. Добежать до моря и пустить кораблик на жёлтых парусах. Опорожнить сливные баки.
— Да ради Бога, — откликнулся поражённый Хаген. Ему казалось, что он привык ко всему и он отнюдь не считал себя знатоком хороших манер, но эвфемизмы напарника неизменно вызывали желание слегка почиститься и пропылесосить уши. — Уверен, что всех оповестил? Наверное, стоило дать объявление по громкой связи?
Они валяли дурака, как клоуны на арене, но всё это было лишь притворство, усыпление внимания невидимых пока зрителей, сужавших круги и отрезающих путь к отступлению.
