Не отказал себе в удовольствии пронаблюдать, как вянут рыжие усы, и лишь потом признался:
— Должен вас покинуть через полчаса. Приехал забрать материалы. Прошу извинить — дела.
Шефер с сожалением покачал головой. Он, как никто другой, знал эту песню с бесконечно повторяющимся припевом.
— Так возьмите с собой перекусить.
— Благодарю. Мне уже завернули.
Хаген похлопал по оттопыренному правому карману, набитому до отказа.
В левом притаилось Письмо.
— Вы приехали вовремя, — признался Шефер. — Даже удивительно, как вы угадали. Вы наверное слышали, мы меняем профиль согласно директиве об объединении научных центров, и буквально несколько часов назад пришло распоряжение ликвидировать ряд секций. «Нулевую» в том числе. Мы уже приступили к списанию и утилизации. Боюсь, что часть вашего материала…
— Какая оперативность! — сдавленно откликнулся Хаген.
Он бросил все силы на то, чтобы сохранить внешнее бесстрастие и, кажется, преуспел, хотя сердце колотилось как бешеное, перепрыгивая через тактовую черту.
— Ндас-с, — меланхолично согласился Шефер. — Райхслейтер энергичен, этого у него не отнять. Война-войной, но, кажется, готовятся и внутренние пертурбации.
Он мигнул, потревожив рыжую опушку ресниц. Шумно и хрипло задышал в усы:
— Ну-ну-ну же, покажите! Никогда не видел, чтобы сразу…
— Пожалуйста, — сказал Хаген.
Заученным жестом фокусника он предъявил браслет. Зелёная птичья лапка никуда не исчезла. Наоборот, обзавелась солидными соседями: алый «хакенкройц» лидера всё ещё силился затмить припечатанный сдвоенной молнией «тотенкопф» Улле. Беспроигрышная комбинация из трёх козырей.
— О! — задумчиво проговорил Шефер. — О, понимаю! Несколько меняет дело, не так ли? Ну, хорошо, я умываю руки. Конечно, если вы возьмёте на себя полную ответственность…
— Да, — сказал Хаген. Сирена оглушала его, лишая способности соображать, приходилось перекрикивать этот мучительный, неумолчный вой. — Я, конечно, возьму! Полную ответственность. За всё. Леопольд, скорее, остановите. Остановите это!
***
Когда их наконец-то вывели во внутренний двор, он ощутил не торжество, но какое-то молчаливое опустошение. Тоскливое недоумение человека, возвратившегося в родные края и обнаружившего, что от дома остались одни стены, а внутри гуляет безотрадный вокзальный ветер, гоняя пыль и луковую шелуху забытых фотоснимков.
Он смотрел на этих людей, а они на него и в их глазах не было радости, не было узнавания. Вот он — стандартный человеческий материал, местами подпорченный, оббитый по краям. И ради него ломались копья, скрещивались бумажные шпажки и точки зрения, разбивались оловянные сердца? Осколки и огрызки. Сизые затылки. Тупик. Но что-то же было…
«Пасифик!» — произнёс он вслух, горестно и отчаянно, так что обернулись и эти бритоголовые призраки, и сопровождающие их киборги в чёртовой коже и зеркальных мотоциклетных очках. — «Пасифик!» — он напрягся и произошло чудо: в закулисье памяти что-то ворохнулось, как будто сместились оптические оси, и он вдруг поймал угол обзора и вдруг увидел так, как нужно, задрожал, оттаивая, и…
…выгрузил их на окраине Зонненранд.
Наверное, нужно было что-то сказать. Обнадёжить? Дать указания? Передать весточку Марте? Центра Адаптации больше не существовало. Их прежняя жизнь догорала в утилизационных печах, но вряд ли об этом стоило упоминать. Как и о том, что ради их спасения он поставил на кон очень многое. Практически всё.
И собирался поставить ещё больше.
— Да идите же вы, ей-богу, — сказал зеркальный киборг, помогая замешкавшейся женщине спрыгнуть с высокой подножки фургона. — Что за люди! Честное слово, я вот сейчас возьму автомат и… Быстренько, быстренько!
И они пошли. Гуськом, не оборачиваясь, одинаково уродливые в одинаковых синих комбинезонах.
А киборг подошёл к Хагену. Встал рядом, плечом к плечу.
— Красиво! — сказал он. Потом опомнился и добавил: — Тотен-мастер.
Сумрачное небо кипело заревом, обугливаясь по краям. Раз-и-два-и-три! Колокол Ратуши отзвонил ночную смену, и над стрелой «Кроненверк» засияла электрическая радуга, а прямо над ней, равномерно распределившись по вершине параболы, выскочили три вращающихся пульсара — проблесковые маячки метеозондов. Местная версия пояса Ориона.
— Поедем обратно? — предложил киборг, снимая очки.
При свете фар было видно, что у него чистое, почти детское лицо и печальные, седые глаза.
— Не могу, — сознался Хаген. Письмо ластилось к нему как котёнок. — Но как бы я хотел!.. — он рванул ворот, а потом…
…перво-наперво разделся до белья — уже не привыкать. Содрал с себя всю эту опостылевшую чешуйчатую броню и глубоко вздохнул, жмурясь от облегчения. Вот так-то.
