Мыльная плёнка воздушного шара опасно истончилась, сквозь неё проникала рябь и шепотки, голубиное воркование на низких грудных нотах, но он ещё не мог позволить себе вытянуть дрожащий от любопытства палец и ткнуть в эту волшебную молочную завесь, за которой, без сомнения, находилось всё, к чему он шёл так долго.
Главное не торопиться. Он опять обратил внимание на то, какой дряхлой была рация. Все эти кнопки, верньеры, стрелки, огромные деления, пара железных ручек на массивном корпусе. В прошлый раз едва не отказала проводка, забарахлил изолированный блок питания. По-хорошему, надо бы собраться с силами и, не дожидаясь поломки, перебрать остальное.
Рука уже поползла к сумке с инструментами, но он одёрнул себя, мысленно грозя пальцем. Ай-яй-яй, эмпо-техник! Можно лукавить, пресмыкаться, корчить мямлю и пустое место, валять дурака перед Улле, перед лидером, но канифолить мозги самому себе — это уж последнее дело.
Чего же я боюсь? Он подошёл к одёжной груде, вытащил из кармана смятое гармошкой письмо. Разложил на столе, разгладил ладонью. Плотная бумага конверта не позволяла угадать, что скрывалось внутри — открытка или, может быть, извещение. Исписанная чернилами четвертушка — «а у нас всё по-старому и тётя Арлен передаёт привет…» Визитка.
Билет на последний рейс.
Пасифик, напомнил он себе. Я из Пасифика. Или из Хагена? Да нет, какая чушь… Всё так зыбко, но одно следует помнить кристально чётко, по-кальтовски, убеждённо, не сомневаясь ни на миг, иначе сомнут: Пасифик! Миссия провалена, но никто не виноват, задача просто не имеет решения. Ведь это нелепо — обвинять человека в том, что он не справился с задачей, которая изначально не имеет решения? Так делают в Райхе, но не дома. Нет-нет, не дома!
Я боюсь. Он посмотрел на руки — они ходили ходуном. Как глупо.
Ему представился пруд, каких не бывает в Райхе, — большая цветущая лужа прохладной воды. Световые змейки, прожилки изумруда. Детский смех и крики, зайди в воду — по щиколотки, по колени, по пояс, по горлышко…
Оконное стекло отразило совершенно белое, слепое лицо.
— Я — Пасифик! — произнёс Хаген, сотрясаясь от страха. Он погладил рацию, её тёплый, дышащий, шерстяной бок. Мыльная плёнка мешала смотреть, вспучиваясь в такт дыханию.
— Мама, — сказал он тихо. — Боже мой…
Подождал, пока стукнет сердце…
…и вскрыл конверт.
Он перечёл два раза и ничего не понял.
Бессмыслица. Мелкий шрифт, серые, с засечками буквы, а свет опять мигал, чадил стеклянной колбой — чахоточная лампочка готовилась испустить дух. Теперь бомбили над Тиргартеном, но создавалось ощущение, что они везде — «Ланкастеры» и «Галифаксы» и великан с молотом наперевес, вышагивающий по Унтер-ден-Линден в подкованных громом сапожищах.
— А вы не читайте! — посоветовала фрау Кленцель. Сама она не распечатывала корреспонденцию с тех пор, как получила извещение о смерти сына. — Послушайте старую, умную женщину. Стоит ли портить зрение?
Удар за ударом. Как близко! Маленькая квартира сотрясалась от взрывов: в буфете звенела посуда, а драгоценный ангелок из мейсенского фарфора опасно приблизился к краю полки. Всё вдребезги, ничего не жалко. Он глядел на свои ладони, озарённые бледным лиловым светом, и видел, как шевелятся линии, образуя развилку, разлом, ветвление.
От её жакета пахло спиртом, пахло лекарствами — чудесный, свежий запах, как после грозы с дождём, — он вдыхал и не мог надышаться. Мутная вода несла барашки пены. «Разверни», — шепнула она, и они завозились вместе, срывая обёрточную бумагу. Внутри оказались круглые наручные часы на кожаном ремешке. Он затаил дыхание и рассмеялся, когда секундная стрелка тронулась с места и побежала…
— Я видела вас с девушкой. Симпатичной девушкой.
— Это фройляйн Глаубер. Моя коллега.
— Не теряйте времени. — Проворные пальцы в пятнах от старческой гречки и никотина тасовали карты, отгибая уголок. — Не зевайте. Хватайте и целуйте прямо в губы. Так, что у нас? Падающая башня. Не читайте. Глупый мальчик. Зачем вы прочитали?
— Меня вызывают, — объяснил он и получил в ответ:
— Вызывают — а вы не ходите. Ходить стоит только, если призовёт Отец наш Небесный… Но это же не он?
«Почти, — подумал он. — Совсем нет. Наоборот».
Внезапно свет погас. Стало темно и тесно, как в гробу. Чиркнула спичка, — но лишь сгустила мрак: заколыхались бородавчатые ведьмины подбородки, забегали зайчики по стене.
— Ой, ой, глупый мальчик. Глядите — дама пик. Мир сошёл с ума. Но что ж теперь — не жить?
«Хватайте и целуйте». Его губы разъехались сами, и пусть повестка сулила крупные неприятности, пусть рокочущий великан выплясывал уже на Курфюрстендамм, он вдруг почувствовал, насколько он здоров, насколько счастлив.
