— Да, но ведь вы не знаете Дэна Ларримора, — сказал капитан Фрост, умышленно перетолковывая ее слова.
— Речь не об этом. Я не верю, что мы… Америка… Ну, может, некоторые южные штаты, однако мы, северяне…
Она внезапно умолкла, с неловкостью вспомнив речь, слышанную не столь уж давно на митинге аболиционистов в Бостоне.
«Пусть Южные Штаты, — заявлял оратор, — обеспечивают рынок сбыта. Однако на этом основании нам нельзя оправдать себя, поскольку общеизвестно, что главные торговцы людьми — граждане Северных Штатов. Рабов из Африки везут сюда янки, снаряженные на деньги янки, под командованием капитанов янки, отплывающих в свои гнусные рейсы при содействии подкупленных властей янки!»
Геро решила, что тот почтенный джентльмен преувеличивал. Но какое-то сомнение осталось, и, встретив насмешливый взгляд капитана Фроста, она вызывающе сказала:
— Насколько я понимаю, в каждой стране есть негодяи и… проходимцы; к тому же, хорошо известно, что торговать рабами начала Англия, и богатства в ес лучших портах оплачены страданиями миллионов несчастных негров. Однако же мы, северяне, хотим добиться отмены рабства и, уверяю вас, добьемся!
Боюсь, что да. На Востоке оно будет существовать еще примерно столетие, что же касается Запада, эта игра уже почти сыграна.
— Игра? — с изумлением и неприязнью переспросила Геро. — Как вы можете называть столь жестокое и ужасное явление «игрой»?
— Я его даже не защищаю. Лишь наживаюсь на нем.
— На страданиях и смерти?
— Вы ошибаетесь, если считаете меня одним из тех скотов, что по своей безмозглой жадности набивают в трюм четыреста негров, когда не уместится и двухсот свиней. Лично я не потерял по независящим от меня обстоятельствам ни одного раба. Возможно, будь у других столько же здравого смысла, работорговля успешно продолжалась бы много лет и не снискала столь дурной славы. Но к сожалению, всегда найдется несколько алчных кретинов, которые непременно загубят любое выгодное дело.
— Значит, работорговля для вас — просто «выгодное дело»? Неужели у вас нет… нет сострадания?
— Нет. Сострадание — это роскошь, мне она не по карману. И насколько я помню, для меня ни у кого не находилось сострадания.
— Не верю! Кто-то, несомненно, был добр к вам… любил вас. Прощал вам проступки. Ваша мать…
— Она сбежала с учителем танцев, когда мне было шесть лет.
— А… Ну, тогда отец.
— Если это попытка, — сказал с усмешкой капитан Фрост, — узнать печальную историю моей жизни, то должен предупредить, вы найдете ее невыносимо скучной.
Мисс Холлис поглядела на него с нескрываемой неприязнью. Потом, холодно ответив, что слышала о нем уже больше, чем нужно, и нисколько не интересуется его прошлым, вернулась к себе в каюту. Она была глубоко уязвлена и твердо решила избегать его до конца пребывания на этом судне, и ни в коем случае не задавать ему больше вопросов.
Однако ей не удалось выполнить ни одного из этих восхитительных решений. На третью ночь, проснувшись от шума спускаемой шлюпки, Геро поднялась узнать, в чем дело. С удивлением она обнаружила, что кто-то не только завесил снаружи оба иллюминатора толстыми циновками из волокон кокосовой пальмы, но и запер дверь каюты.
Дернув ручку двери в жаркой темноте, девушка обратила внимание, что «Фурия» не движется, и стоит непривычная тишина, в которой ясно различимы звуки. Однако Геро сомневалась, что берег близко, так как не слышалось прибоя. Зыбь лениво покачивала шхуну, циновки с шелестом терлись о борт сквозь шелест доносился легкий плеск весел, он удалялся, пока не утих, долгое время спустя послышался снова. Шлюпка стукнулась бортом о корпус шхуны, и тут Геро услышала другие звуки: бормочущие голоса, чей-то знакомый смех. Визгливый скрип лебедки, потом шлюпка отчалила снова…
Что-то грузили на борт, либо сгружали с борта, и внезапно Геро осенило. Наверняка на шхуну принимают рабов! Так вот чего дожидались капитан Фрост и его алчная команда. Встречи с какой-то зловещей арабской дау, очевидно, задержавшейся из-за шторма, чем и объяснялось бесцельное болтание прошлую неделю! Дау, с которой сейчас переправляют негров в темный трюм «Фурии».
От возмущения и гнева Геро хотела было забарабанить в дверь, закричать, чтобы ее выпустили, но вовремя поняла тщетность и неразумность такого поступка. Если люди снаружи заняты каким-то темным, не для ее глаз делом, никто не придет. А если и придет, то, скорее всего, ей придется пожалеть об этом. Сейчас она ничего не в силах поделать — может, только дать торжественную клятву, что, сойдя с этого гнусного судна, приложит все силы, дабы его владелец предстал перед судом и поплатился за свои преступления.