Дойдя до кромки болота, он увидел вдали колыхавшиеся факелы — там бродили люди, искавшие Сюзанну. Голоса окликали её, пронизывая темноту. Бонифас стал на колени и помолился богу. «Господи, сделай так, чтобы я нашёл девочку, — чтобы я нашёл, а не другие. Только бы другие не нашли её».
Если девочка с этого края пошла через болото, она погибла. Тут не пробраться. Если в этом месте и есть проход, никто его не знает. Бонифас двинулся вдоль южного края болота. Раза три-четыре он пытался сделать несколько шагов по ненадёжной, зыбкой почве и чувствовал, как подаётся под ногами этот мягкий ковёр из мха и тины. В башмаки его налилась вода… Он отступил.
Внизу под деревьями ещё передвигались пляшущие огни факелов. Потом Бонифас поднялся выше, лес опять протянулся длинным тёмным бугром, и уже не стало видно этих далёких огней. Даже отзвуки громких криков уже совсем глухо долетали до него.
Бонифаса охватила ночная тьма, словно внезапные женские объятия. Он смутно чувствовал свою глубокую близость к природе, она была его сообщницей, всё готова была ему позволить, и он нисколько с ней не стеснялся.
На минутку он прилёг под деревом, чтобы поразмыслить. Почва тут была рыхлая — песок, смешанный с мелкими камешками, что редко бывает около болот. Бонифас погрузил в песок руку, перевернулся на живот и прижался щекой к влажному мху. Всё насыщено было таким привычным, милым сердцу запахом: пахло коралловыми сморчками, помётом давно пробежавших коз, сырой взрытой землёй, горой, лесной малиной. Бонифас раздувал ноздри своего широкого носа, тёрся головой о мох; в рот ему попало немного земли, он сжал губы, приняв этот поцелуй земли; в мозгу у него складывались неуклюжие мысли о мертвецах; земля набивается им в глаза, в уши и в рот, словно хочет напитать их.
И в эти недолгие минуты силы его окрепли, невероятно окрепли; раскинув по земле свои натруженные ноги, с рассвета не знавшие отдыха, он обрёл уверенность, что пропавшая барышня жива; биение собственного сердца в груди, прижимавшейся к земле, казалось ему прерывистым дыханием испуганной девочки, передававшимся через песок и мох. Он встал, ему вспоминались разные случаи, происходившие в пути со святыми, яркими красками намалёванные на четырёхугольных колоннах в его приходской церкви. Вот идёт, опираясь на посох, святой Рох с кровоточащей язвой на бедре, и его ведёт собака; вот бородатый Христофор переходит через реку, держа на плече божественного младенца.
Он подошёл к самому страшному месту на торфянике. В Бюлозе считали, что именно здесь утонул старший брат Мишеля. Бонифас принимал участие в его поисках. Даже самые храбрые не решились тогда забраться в эту чёрную топь, а ведь, может быть, между травами ещё виднелась макушка головы погибавшего парня и ещё можно было схватить его за волосы и вытащить… Бонифас невольно отошёл поближе к лесу. Неужели он струсил?
Долгие минуты, — а было это, вероятно, около полуночи, — зловещего часа, когда из зарослей папоротника выходят маленькие горные духи и собираются вокруг тех мест, где болото засосало неосторожных путников, — долгие минуты Бонифас колебался: его и притягивало болото и страшно было. Да что за нужда забираться в такое гиблое место? Если девочка зашла сюда — значит, конец. Упокой, господи, её душу. Но Бонифас верил также и в силу мужества, и особенно тогда верил, когда на него нападал страх. Он тихонько выругал себя: «Трус! Трус!» и крепким своим кулаком надавал себе тумаков. Он чувствовал, что его неодолимо тянет к болоту, и ничего не мог с собой поделать. Коварная топь даже на расстоянии засасывала его.
И вот он вступил в царство смерти. Вступил с угрюмой решимостью. Он хотел разом искупить все таинственные грехи, которые, по мнению людей, лежали на его совести. Он перекрестился.
