Это трогало Бланш, и она всегда выходила на кухню, чтобы поблагодарить его. Бонифас бывал потрясён: подумайте только, как внимательна к нему мамаша маленькой барышни, дама, настоящая дама.
Сюзанна была всё в том же положении. Миновал четвёртый день болезни, наступил пятый…
В этот день хоронили госпожу д’Амберьо. В доме было полно народу: те, кто уже приезжал на панихиду, и многие другие — из соседней деревни, из окрестных имений, городские господа из Парижа, из Ниццы, из Лиона… Дамы сразу же забывали, что смеяться нельзя… Словом, была непрестанная и молчаливая сутолока, порождавшая, однако, адский шум.
Из гостиной, где стоял гроб, доносилось церковное пение и бормотанье молитв. Священники служили панихиду, певчие из церковного хора пели; жгли ладан, кадили, гнусавили заупокойные псалмы.
Самый младший отпрыск Шандаржанов, толстощёкий подросток с голыми жирными икрами, делал моментальные снимки во всех уголках парка и террасы и всем надоедал, упрашивая всех и каждого посидеть для него на первом плане в задумчивой позе. Дениза сидела у Полетты, а Норбер пока что за домом играл в шары с Паскалем. Только, чур, не увлекаться и не галдеть, а то ведь неприлично. Бац! Простись со своим шаром! Ловко выбил, а?
С утренней почтой Пьер получил письмо от де Кастро, своего маклера, — тот прислал ему, как обычно, месячный баланс. Как он и предупреждал заранее, операция, произведённая им по требованию господина Меркадье, дала плачевные результаты. Не зря же он убеждал своего клиента продать эти акции в течение месяца, хотя бы и с небольшим убытком. Господин Меркадье ничего не желал слушать, настаивал на своём требовании, а падение курса было просто катастрофическим… Вот и ещё двадцать тысяч ухнуло.
Да разве в такой день денежные потери могли иметь для Пьера значение? Конечно, не из-за похорон тёщи — при этой мысли он усмехнулся про себя. Но всё вокруг погрузилось в какой-то угрюмый мрак, словно со всех сторон и навсегда закрылись ставни, не пропуская ни единого луча света. Он просто не мог вообразить себе будущего. Никакого будущего. За эти последние недели его жизнь предстала перед ним в истинном своём виде — чудовищно нелепая жизнь. А ведь была минута, когда он верил в возможность убежать от всего этого, думал, что есть и оправдание и смысл этого бегства, но потом…
Пропало двадцать тысяч. Ну что ж, на двадцать тысяч больше, на двадцать тысяч меньше, — не всё ли равно? Неправда. Если больше денег, — это, быть может, свобода. Деньги! Разве есть в мире опора надёжнее? Деньги, деньги — вот песня, по которой равнялся мерный шаг многих лет. Разве деньги — не единственное благо, в котором не разочаруешься? Деньги нужны: без них не перестроишь свою жизнь, не избавишься от всякого хлама, загрязнившего жизнь, без них нельзя стать самому себе хозяином, исчезнуть, бежать… куда глаза глядят. Бежать!
Потом возникла мысль, что везде будет такая же тюрьма, как здесь, и всегда будет безмерная тоска и одиночество, потому что Бланш не любит его. Но, может быть, она солгала? Нет, не солгала.
Двадцать тысяч не такая уж большая потеря. Можно её наверстать той же игрой на бирже… Отстал от неё, всё упустил, обо всём позабыл в Сентвиле. Надо опять приняться за игру. Надо набраться терпения и не терять надежды. Да ещё приятно будет надуть Полетту. До чего же она была омерзительна в последние дни! Ломака, выставляет напоказ своё горе.
Она считает себя обязанной предаваться во всеуслышание воспоминаниям и со слезами умиления рассказывать всякие трогательные истории о покойной матери. Слово «мама» в её устах звучало до того фальшиво, что возмущённый Пьер готов был побить свою супругу. Но вместо этого он и сам принимал участие в этой комедии, притворялся удручённым, впадал в мрачную задумчивость и отворачивался от людей, скрывая набегавшие слёзы. Словом, то был идеальный зять, скорбящий об умершей тёще. Комедия разыгрывалась совершенно бесцельно, но доставляла актёру горькое удовлетворение. Ведь он ни разу не сбился с тона. Ему хотелось возвести лицемерие в систему, чтобы лучше скрывать свои тайные мысли, свой гнев, свою ненависть, своё отвращение. Голова его была занята денежными расчётами, а он с гнусным ханжеством произносил фразы, исполненные бескорыстия. Чем больше он лгал, тем больше Полетта одобряла его. Во время погребения его притворство достигло в некотором роде величия.
