Злющая старуха привратница была не так уж мала ростом, телом довольно тучная, рыхлая, с безобразной и смешной физиономией. Руки её изуродовал ревматизм, на толстых опухших ногах с узлами вздутых вен образовались язвы, которые то затягивались, то опять раскрывались, — чуть не на глазах. Она очень любила рассказывать о днях своей молодости, когда она «имела своё дело», попросту говоря, сидела на каком-нибудь рынке под большущим зонтом и торговала всякой мелкой галантереей. Мясники и зеленщики ухаживали за ней. На рынке она и познакомилась со своим покойным мужем, портрет которого всегда висел в её каморке и до того закоптился, что видны были только его усы, но зато какие усы! Старуха рассказывала Эмили всякие выдающиеся случаи из той далёкой, невозвратимой поры, когда она «имела своё дело». Ах какое было замечательное время, какие люди! Теперь уж таких не найдёшь! Кто бы мог подумать, что ей придётся доживать свой век в этакой мерзкой норе, да с этакими страшными ногами, а кругом вонь, крысы, да ещё вечно её беспокоит это проклятущее семейство…
— Ну уж оставьте, оставьте, — говорила Эмили Мере. — Нечего вам жаловаться на наше семейство, мадам Бюзлен… Вы хоть вспомните, кто за вас лестницы моет…
Тогда Бюзлен, широко разевая рот с чёрными корешками зубов, кричала, что будь ещё на небе бог и пресвятая дева, а на земле справедливость, не посмела бы какая-то Эмили Мере оскорблять почтенных людей и хвастаться, что она в кои-то веки помогает безногой старухе вымыть лестницу. А ведь у неё, у несчастной старухи, было когда-то «своё дело». Уж лучше бы молчала эта самая Эмили Мере. Кто она такая? Просто бесстыдница, вот и всё. Молодая, здоровая бабёнка, а живёт в таком доме, терпит соседство с борделем. Тут уж Эмили не выдерживала и, раскипятившись, тоже начинала кричать, что госпожа Бюзлен у неё в печёнках сидит. Ведь она знает, прекрасно знает, противная старуха, что если бы они с мужем могли рассчитаться за квартиру, их бы давным-давно и след простыл, а живут они здесь только потому, что домовладелец не прижимает их насчёт долга — ведь рядом бордель, и если семейство Мере съедет с квартиры, хозяину не найти таких простаков или несчастную голытьбу, которые согласятся здесь поселиться.
Сверху, из окна, где красовался цветочный горшок без цветка, на головы собеседниц обрушивался окрик: «Эй вы там! Заткнитесь!» Кричал Кодрон или Дюмениль. Кодрон был резчик по металлу, а Дюмениль вкупе с женой и дочерью низал бисер для могильных венков. Всё это были люди немолодые, уже испортившие себе глаза кропотливой работой, характером горячие, вспыльчивые и глубоко уязвлённые соседством «Ласточек».
И всё же Эмили Мере любила послушать старуху Бюзлен, когда та принималась рассказывать, каковы были прежде порядки и обычаи, как жили люди в те времена, когда у госпожи Бюзлен было «своё дело». Эмили посмеивалась, но слушала. Ведь послушаешь такие рассказы, будто сама побываешь и в предместьях Парижа и в пригородах, вплоть до самого департамента Сены и Уазы. А то что? Всё дома да дома… Только сбегаешь в бакалейную купить что-нибудь, да за молоком в молочную, да иногда съездишь ранним утром на Центральный рынок, где можно купить зелень со скидкой. Старуха Бюзлен рассказывала, какие прежде были цены, — до того, как началась нынешняя сумасшедшая дороговизна. Ну вот, например, шнурки для ботинок. А пуговицы? Отличные кокосовые пуговицы, — чуть не даром. Сорт «корозо». Эмили задумчиво повторяла: «Корозо». Странное слово. Никогда раньше не слыхала. Корозо. В нём есть что-то необыкновенное, навевающее мечты, как иные весенние вечера. Корозо. Слово это частенько повторялось в рассказах старухи.
А ещё она рассказывала о бойких бродячих торговцах, промышлявших своим товаром вразнос. Уж о них-то она готова была говорить без конца. В этих рассказах расцветала вся романтика, вся поэзия её молодости. Эмили подозревала, что госпожа Бюзлен питала слабость к одному из таких молодцов, торговавшему в Жантильи, — о нём старуха рассказывала много раз. Она дружила с ним ещё до знакомства с Бюзленом. И Бюзлен так ничего об этом и не узнал, несмотря на свои грозные усы. До самой смерти ничего не ведал. Его жена ещё и до сих пор тайком посмеивалась над этим, пока боли в суставах не напоминали ей о супружеском достоинстве.
Мать слушала увлекательные повествования, а дочка, трёхлетняя Ненетта, сидела во дворе на низенькой скамеечке, опустив голые ножки в грязную лужу, застоявшуюся из-за плохо устроенного стока для воды, и неподвижным, пристальным взглядом взирала на что-то невидимое из окна привратницы. Уж очень притихла девчонка, не натворила ли какой беды. «Извините, мадам Бюзлен, я сейчас…»
