Мебель была тут лишь строго необходимая: кровать, на которой спали родители и грудной младенец; дряхлый ухабистый диван зелёного цвета, со спинкой, изогнутой по краю подобно витым скобкам; одной ножки не хватало, но Эжен Мере заменил её чугунной чушкой, найденной на улице, и для прочности воткнул её в одну из многочисленных дыр, имевшихся в полу. На этом диване спали «валетом» двое мальчиков, угощая друг друга пинками. Двух дочек укладывали спать в большой ящик, на тюфяк, сделанный из холста и старых газет, — произведение Эжена. Днём ящик переворачивали вверх дном, и получался стол; стульев не было, сидели на кровати и выцветшем зелёном диване, не раз промоченном ребятишками. Какие там стулья — и без того негде повернуться! Лишь только начинался день, Эмили с младшими детишками переселялась в прихожую, где стоял почти целый чёрный стул с плетёным сиденьем, и на задний двор, где сразу становилось тесно, когда какой-нибудь человек проходил по нему, отыскивая подъезд номер два. Двое старших — девочка и мальчик — с самого утра удирали на улицу потолкаться среди какого-нибудь сборища. Отец уходил на работу или искать работы. Из дымовых труб во двор падала сажа, в горле першило от дыма, когда его сбивал ветер. На чёрных и сырых липких стенах дети чертили гвоздём загадочные рисунки или длинные волнистые линии. С одной стороны двора — между кухней «Ласточек» и окном семейства Мере — стена высотой доходила только до второго этажа, а сверху на ней была решётка (в играх она изображала тюрьму). Стена с решёткой отделяла двор дома номер девять — одиннадцать от двора дома номер тринадцать. По чьей-то фантазии на этой ограде немного выше человеческого роста была приделана бронзовая голова фавна с выпученными глазами и в венке из виноградных гроздьев, в зубах фавн держал позеленевшее кольцо. Говорили, что к этому кольцу в давние времена привязывали лошадей. Но что за дьявол, где же стояли привязанные лошади, когда в этом закутке малым ребятам и то негде было поиграть в пятнашки.
Эмили теперь уж не задавалась таким вопросом. Из пятерых её детей четверо родились в этих стенах. Старшей девочке исполнилось восемь лет; между вторым ребёнком, семилетним Гастоном, и остальным выводком был некоторый промежуток, объясняющийся тем, что в то время Эжен отбывал воинскую повинность. Вначале, даже если бы и можно было, влюблённые супруги, которым только ещё шёл тогда двадцатый год, не стремились бы расстаться с этой крысиной норой, где они нашли себе пристанище со своим первенцем: во всём мире они видели только друг друга, и оба лишь смеялись над соседством борделя, из которого разносился по всему двору кухонный чад, да иногда слышались пьяные голоса, оравшие песню.
По вечерам можно было пользоваться газовым освещением. Но только в те дни, когда Эжен имел работу, супруги позволяли себе такой расход — платить за газовый рожок, в котором язычки пламени прыгают во все стороны, а дети, наглотавшись этого газа, начинают кашлять; да ещё то плохо, что летом от него в комнате делается слишком жарко, — правда, в зимнее время тепло — вовсе не лишняя роскошь. Поскольку у Эжена Мере редко бывала работа, то вместо газа зажигали керосиновую лампу или свечку, которую разрезали на куски, чтобы не поддаться соблазну и не сжечь её всю сразу, если в лампе выгорит керосин. Резервуар у лампы был стеклянный, витой, а фитиль её доставлял много неприятностей, — лампа постоянно коптила. То и дело приходилось снимать стекло и головной шпилькой подправлять фитиль. На подоконнике стояла маленькая керосинка, на ней производили всю стряпню, отравляя в комнате воздух. Колбаса и консервы считались в семействе Мере большой роскошью. Каждый день роскошествовать нельзя, — холодный обед обходится дорого. Для трёх постелей имелось три тёплых одеяла. И больше ничего. Простыни давно уже были использованы для всяких других нужд. У родителей было ещё розовое пикейное покрывало, которое время от времени, когда в доме имелось мыло, стирали во дворе под краном, у стены застеклённой будки, несмотря на крики привратницы. Пока шла стирка, малыши плескались в голубоватых ручейках мыльной воды, растекавшихся по двору. Эмили перебранивалась со старухой привратницей, которая, открыв у себя окно, давала волю своим нервам и просто чернела от злобы из-за того, что ревматизм приковывал её к стулу. Одиннадцать месяцев в году она страдала от ревматизма. Где-нибудь в другом месте такую старую бессильную клячу, такую грязнулю и бездельницу давно бы уж выставили бы. Но кто согласился бы терпеть соседство «Ласточек»? Вот она и торчала здесь безвыходно целых тридцать пять лет. Если она не была в ссоре с Эмили, та делала за неё всю работу, мыла лестницы, даже когда бывала беременна. Тут уж спорить не приходится, надо помогать друг другу.
