Жюль почти уже заснул, когда Дора повернулась под одеялом к нему лицом. Она, вероятно, продолжала думать вслух, как будто вела разговор с Жюлем:
— А всё-таки, что ни говори, но в нём есть что-то особенное, от всех он отличается. И он несчастлив, — я уж это сразу угадала. Да он вроде как и сам признался. И вот сегодня вечером я ему и говорю… мы с ним потолковали нынче как всегда… Я ему и говорю: «Мосье Пьер…»
— Ну вот, снова здорово! Опять двадцать пять! — буркнул Жюль и уткнулся носом в подушку. Но Дора, игнорируя насмешку, продолжала:
— Я ему и говорю: «Мосье Пьер… мосье Пьер, вы никогда не думали, что вам надо жениться. Может, вы тогда были бы счастливее…» Перестань, Жюль, что ты всё бурчишь. Ты думаешь, если женщина содержит публичный дом, так у неё никаких чувств нет. Ошибаешься: «Может, говорю, вы были бы тогда счастливее, мосье Пьер. Подумайте только: будет у вас жёнушка, дом, семья…»
— Ну, а он что ответил?
— Ага, заело! Вот именно, — что он ответил? Ничего он не ответил, только захохотал. Прямо весь корчился от смеха. А ты почему хохочешь, скажи, пожалуйста?
— Что же я не имею права и посмеяться?
— Глупый ты человек. Сам не знаешь, над чем смеёшься. А мосье Пьер знал, почему он смеётся. И уж до того смеялся, до того смеялся — даже слёзы у него на глазах выступили. И только одно твердит: «Ну и отмочили, мадам Тавернье, ну и отмочили!» По-моему, даже странно немного. А по-твоему? Он ведь такой приличный человек, воспитанный. Я иной раз позволю себе скоромную шуточку, он сейчас же меня остановит, и мне даже неловко делается. А тут хохочет, заливается, прямо заливается… Ты спишь, Жюль? Если спишь, так прямо и скажи… Я не стану зря слова тратить, тебя развлекать.
На следующий день Дора предложила господину Пьеру рюмочку абсента. Он отказался.
— Ну чего ж вы? Брезгаете моим угощеньем? — укоризненно сказала она. Однако она ошиблась.
— Что поделаешь, мадам Тавернье, — со вздохом ответил господин Пьер. — Другие к старости любят выпить. И я их вполне понимаю, но мне печень не даёт. Так кое-что позволяешь себе понемножку, — сколько моё бренное тело допускает. Как обветшалый замок, разрушается мой организм, разваливается по частям.
— Как вы сказали?
— А ведь я знаю людей моих лет, которые до сих пор ещё ездят на велосипеде. Да, каждое воскресенье. По будням только мечтают об этом. Мне и думать нечего, у меня расширение вен. Да, мадам Тавернье, к сожалению, должен вас огорчить… Показывать вам свои икры мне конечно, не надо, — верно? Венозные узлы. Может, это тоже от печени… А возможно, оттого что при моей профессии мне часами приходилось стоять на ногах…
Госпожа Тавернье размышляла: кому же приходится часами стоять на ногах? Адвокатам? Кто знает, как это у них там делается, у адвокатов. Да в конце концов господин Пьер, может, вовсе и не адвокат. А он продолжал:
— Кроме того, у меня грыжа. Да, левосторонняя паховая грыжа, и мне приходится носить бандаж. Он, конечно, не очень мешает. Привыкаешь. Но всегда надо быть начеку, а не станешь следить за собой — может произойти ущемление. У меня один знакомый умер из-за ущемления. Никогда не забуду, какой запах стоял у него в спальне…
Из двери во внутреннее помещение вышел Жюль Тавернье, в котелке и в парадной тройке. Дора, увлечённая разговором, нагибалась над столиком и, протянув руки по мраморной доске, поигрывала пальцами. Увидев Жюля, она бессознательно отодвинулась от господина Пьера.
Жюль, как будто и не замечая клиента, подошёл к хозяйке. Барышни смотрели на него с удивлением: сцена была необычайная. Жюль с важностью объявил:
— Ухожу сейчас. Буду в «Бар-и-Тоне» с мосье Мореро.
Жюлю совсем не свойственно было предупреждать Дору Тавернье о своих отлучках и свиданиях. Правда, Мореро был хозяином «Глициний» и заведения на улице Папийон. Особа значительная. Лестное знакомство для простого кабатчика и вышибалы.
— Придёшь к обеду? — спросила госпожа Тавернье. — Для тебя бараньи отбивные готовлю сегодня…
Жюль ответил уклончиво. В другом конце комнаты Андре и Мадо, сидевшие по бокам подвыпившего моряка, сравнивали, у кого из них лучше грудь, и господин Пьер рассеянно следил за этой сценой. После ухода Жюля наступило молчание. Люлю, Эрмина и Сюзанна, облокотившись на стойку в баре, о чём-то беседовали между собой, остальные работали. Госпожа Тавернье сказала спокойно, как будто никто и не прерывал их беседы:
— Разумеется, бандажи есть на всякие цены, но за удобный бандаж, который хорошо держит, надо, понятно, отдать большие деньги. Я вот видела такие на Севастопольском бульваре! Там в витрине бандажи надеты на позолоченные статуи… Магазин со всякими медалями, — это они премии получили на выставках в Нью-Йорке и где-то ещё, не помню уж где… специально для грыжи…
Размышления госпожи Тавернье были прерваны заливчатым смехом Мадо. Господин Пьер с удовольствием отхлебнул пива из своей кружки и тыльной стороной руки стряхнул пену с усов. Немножко откинувшись на спинку стула, прищурил глаза.
