За высокой застеклённой дверью находилась лестница, у которой три первые ступени были каменные; налево от неё две гостиных; направо — маленькая комнатка, а за ней — столовая; позади лестницы дверь, проделанная в задней стене, вела в кухню, а рядом был низкий вход в подвал. Возвращаясь домой, Эльвира всегда сразу устремлялась к лестнице, не заглянув ни в гостиные, ни в столовую и, несмотря на свою полноту, быстро одолевала ступени своими маленькими ножками с высоким подъёмом, — она боялась, как бы не выскочил и не заговорил с ней лакей пансиона, высокий брюнет с бритой физиономией, в полосатом жёлто-чёрном жилете и в белом фартуке. Эльвира не боялась мужчин, но чувствовала себя крайне неловко, сталкиваясь с этим лакеем: ведь он не был человеком образованным, и вместе с тем не походил на тех слуг, к которым она привыкла в Румынии. Подняв голову он смотрел на неё и улыбался, показывая свои белые крепкие зубы.
Эльвира обычно держала в руках золотисто-коричневый зонтик с золотой ручкой, сумочку из стальных бусинок, боа из белых пёрышек, сброшенное с плеч по случаю жары, и книгу или модный журнал, — вроде «Femina» 26. Иной раз, когда она уже поднималась по ступеням, ей случалось пожалеть о своей торопливости, потому что отворялась дверь гостиной и оттуда выходил не лакей, а кто-нибудь другой, — например, господин Вернер.
Господин Вернер был крепким сорокалетним мужчиной с довольно широким задом, всегда аккуратно одетый и подтянутый. Он походил на кавалерийского офицера в штатском платье, и сюртуки сразу принимали на его фигуре обличье мундира. Очень высокий и туго накрахмаленный воротничок врезался в багровую, налитую кровью шею; между отогнутых уголков воротничка выглядывал кадык, а под ним виднелся скромный галстук-бабочка — серый в светло-серую полоску; в петлице сюртука зачастую красовался цветок. Господин Вернер был немец, и это всё объясняло, — в частности, торчавшие под длинным свислым носом нафабренные усы, закрученные не совсем так, как у кайзера, но в том же духе.
Муж Эльвиры был немец, и хотя он бросил её через пять лет после свадьбы и супружеская их жизнь была довольно беспокойной, старшая из трёх сестёр Манеску сохранила неискоренимую любовь к немецкому языку. Она терпеть не могла Румынии и теперь уж никогда не думала на румынском языке. Она мечтала по-немецки, плакала по-немецки, боялась по-немецки, она и согрешила бы по-немецки, если б осмелилась ещё раз броситься в объятия мужчины или хотя бы преодолеть свою вялость в этом отношении.
Господин Вернер был очень вежлив и почтителен. Коротко стриг свои седые волосы, глаза имел бледно-голубые, очень маленькие и довольно злые. Курил он только сигары. Он не жил в «Звезде», а снимал неподалёку от пансиона на улице Анатоль де ла Форж постоянную квартиру, в первом этаже доходного дома, и только столовался в пансионе. Несмотря на дощечку с надписью «Furnished rooms», — это заведение было пансионом, и постояльцы обедали за общим столом. Вот почему все в доме были знакомы между собой.
Эльвира знала, что господин Вернер является представителем какой-то крупной лейпцигской фирмы. Он разъезжал по главным городам Франции и даже Бельгии. Из путешествий возвращался в свою гавань на улице Анатоль де ла Форж и тогда столовался в «Звезде». Весьма видный и дородный мужчина, телеса его так и натягивали одежду. На золотой цепочке от часов, пущенной по жилету, у него висел в качестве брелока коготь тигра.
Эльвира очень удивилась бы, если б ей сказали, что она питает тайную склонность к господину Вернеру. Герои её мечтаний были куда более романтичны, сложения худощавого и с кольцами прекрасных кудрей. Иногда ей просто грезились двойники её Карла, — молодые белокурые немцы с длинными лицами. Но она уж скорее согласилась бы признать за собой слабость к господину Вернеру, чем допустить мысль, что в чувстве страха, которое вызывал у неё лакей, таилось смутное влечение. Мне очень жаль, что я вынужден констатировать это. Но ведь господин Вернер говорил по-немецки, а это напоминало Эльвире удравшего супруга и наполняло весь день сладостной грустью, которую она влекла по лестнице вместе с боа, сумочкой, зонтиком и модным журналом.
После краткого разговора с толстушкой Эльвирой о погоде и соответствующем времени года глазки господина Вернера совсем уж превращались в щёлочки и подёргивались маслом, когда он смотрел, как она поднимается на площадку второго этажа и в полутьме, царившей там, колышется её широкополая шляпа с отделкой «фантэзи» из страусовых перьев.
На втором этаже как раз жила госпожа Сельтсам, — фамилия такая странная, что казалось будто в паспорте неверно её записали. И нередко бывало, что, запыхавшись от подъёма на двадцать одну ступеньку, Эльвира Манеску, у которой сердце билось несколько учащённо после встречи с господином Вернером, решала передохнуть и стучала в дверь номер пять, выходившую в коридор второго этажа.
