Эльвира принималась рассказывать, как она провела день. Ведь она-то дышала свежим воздухом на вольной-воле, не видя вот этих пузырьков и затенённого света. На улицах сутолока, толчея, мчатся с сумасшедшей скоростью автомобили; деревья уже опушились листвой, магнолии на Елисейских полях стоят все в цвету. Эльвира посидела на чугунном стуле на проспекте Булонского леса и успела ускользнуть от сборщицы денег за стулья, когда та уже направилась к ней со своей кожаной сумкой через плечо и квитанционной книжкой. Обе женщины — Эльвира и шумно вздыхающая лесная чаща — посмеялись над этой уловкой, как над милой проказой: так им и надо, всяким мучителям, постоянно требующим денег с несчастных женщин, которым и так приходится платить столько денег шляпнице и портнихе. Ах, сколько народу на проспекте Булонского леса! Эльвира со страстным увлечением описывала женские туалеты, некоторые эксцентричности в мужских костюмах и наружность какого-то прекрасно одетого мужчины, который ей улыбнулся и даже шёл за ней следом, правда, не долго. И хорошо, что отстал! А то она встретила Жанно с няней, — можете себе представить, как бы всё это выглядело!
Потом пошли разговоры о магазинах, о новинках сезона, о необыкновенно удачных покупках.
— А вот ни за что не угадаете, где я сегодня пила чай!.. Вот видите, жаль, что я пари не держала.
— Но что вам так нравится в этом кафе?
— Публика, конечно… — «Весь Париж» трепетал в душной комнате, и госпожа Сельтсам взволнованно комкала в пухлой руке кружевной платочек.
— Благодаря вам, дорогое дитя, меня тешит иллюзия, будто я ещё живу. Если б не астма, я обязательно пошла бы посмотреть, что такое представляет собою это новомодное танго.
Эльвира вставала и, положив свои вещи на постель, показывала различные па: корт, ножницы, медиалюна…
Госпожа Сельтсам смеялась. Иной раз, оказывается, голос у неё звучал громко.
— Отлично, отлично! А что же кавалер делает в это время? Вот бы посмотреть, как тут танцует кавалер!
Каждый день после завтрака Жанно поднимался на пятый этаж к госпоже Манеску. И если он запаздывал, Доротея приходила за ним. Госпожа Манеску гладила его по голове и давала ему шоколадную конфету в серебряной бумажке с красной изнанкой. Затем Элизабета и Доротея уводили его в соседнюю комнату или на балкон, и тут начинался кутёж. Конфеты, конфеты, конфеты всех сортов. Шоколадные с ликёром. Шоколадные мягкие. Карамель. Прозрачные. Чёрные с лакрицей. «Кофейные зёрнышки». Засахаренные фрукты. Твёрдые и постепенно таявшие. Твёрдые, размягчавшиеся во рту. Хрустящие. Пралине. Карамель с начинкой. Карамель пуншевая. Словом, конфеты, конфеты без конца.
До чего ж они любили конфеты, эти девицы Манеску! Ради конфет они забывали и пианино, и открытки, и душистый горошек. Девицы Манеску пичкали Жанно конфетами, заставляли его говорить с полным ртом и хохотали; они играли с ним, как с куклой. Большая живая кукла, которая движется неизвестно как и почему, говорит сама по себе, — не надо надавливать ей на животик, и так приятно ласкать её! Да при этом ещё кукла — мальчик. Тайна.
— Доротея, дай мне ещё вон тех, в бумажечках, — вон тех, у которых сверху белым сахаром помазано!
Лёжа на диване среди лиловых венских подушек, Эльвира глядела, как её сёстры вертят Жанно и забавляются им. Она медленно разрезала ножом в форме китайского ятагана листы купленной книги, которую вряд ли собиралась прочесть. Которую она никогда не прочтёт. Так же, как не прочла по-настоящему и другие книги, никогда и ни одной, хотя все их разрезала и порою такими резкими движениями, что разрывала бумагу. Никогда ни одной книги!
Ведь когда глаза Эльвиры разбирали фразу, любую фразу, в начале, в середине или в конце книги, как бы ни был сложен рисунок и построение этой фразы, какой бы пошлостью или, наоборот, поэтичностью ни была она проникнута, ошалелая голова Эльвиры всегда находила основание ошалеть ещё больше. Эльвира никогда не дочитывала начатого отрывка. Слова не задерживались в памяти, но увлекали её куда-то, а сами плыли, как пробки, по течению её мыслей. Читать она больше не могла. Могла только мечтать.
Тоненький голосок и смех Жанно, вскрикивания Элизабеты и Доротеи иногда привлекали внимание Эльвиры, и она бросала взгляд на троих счастливцев, окружённых вазами, тарелками, коробками с конфетами, с печеньями и всякими сластями; тогда Эльвира протягивала руку и доставала из лежавшей рядом с нею коробки кусочек розового или ананасного рахат-лукума. Но тотчас голова её опять кружилась, снова её увлекал поток воспоминаний и сожалений, безумных тревог, смирения и печали, сладостной, как счастье.
Больше всего она смотрела на свою сестру Бетси. Смотрела с восхищением, запятнанным завистью. С любовью, близкой к ненависти. Как хороша Бетси — высокая и стройная красавица! Такая высокая грудь, такая гибкая талия, которую можно было охватить двумя ладонями. Такое юное и свеженькое личико. Чистое, как прозрачный ручей. Как хороша Бетси!
