Жанно сразу сделался серьёзным. Над таким вопросом надо поразмыслить. Затруднительный вопрос. Жанно прижимает маленький подбородок к шее и мотает головой. Не сразу даёт ответ. Он думает о Христиане. Но ведь старый господин не о том спрашивает. Лучше всего было бы сказать: «Марию люблю». Но ведь это враньё. А всё-таки придётся соврать немножко. Нет, не надо. И Жанно отвечает:
— Папу люблю… вот… И ещё Доротею.
— Кто это Доротея?
— Доротея? Доротея Ма-не-ску. У нас такие дамы живут, называются Ма-не-ску.
— A-а! А папу ты очень любишь? Почему?
— Потому что он красивый.
Меркадье смотрит на маленького человечка. Скажите пожалуйста, любит отца за то, что он красивый. Пьер никогда не думал, что его сын Паскаль вырастет красивым.
— А бабушку любишь? — спрашивает он.
— Бабушку?
Мальчик не отвечает. Покачивается. Мария не выдерживает:
— Ну, что же ты, Жанно? Ведь ты же любишь бабушку!
— Я люблю её целовать, — говорит Жанно, — это дело другое.
Меркадье даже вздрогнул. Ребёнок сказал ужасную истину. Разве не в этом была тайна их жизни, — Полетты и его самого? Ему хочется сейчас взглянуть глазами этого ребёнка на Полетту, на Жанну, на весь тот мирок, от которого он бежал.
— А тётю Жанну ты любишь целовать?
— Нет. Она не мягкая. Бабушка такая мягонькая и старая… И потом у неё пудра есть, и ещё она из красивых пузырёчков на себя брызгает. Очень хорошо пахнет. А тётя Жанна… Я не люблю тётю Жанну…
— А ведь вас зовут одинаково.
— Какой ты глупый, дядя. Она же моя крёстная!
— А крёстный у тебя есть?
— Нет. Был крёстный… только он больше не приходит…
— Не приходит?
— Да. Он был папин друг. И хотел с тётей Жанной жениться. А потом все стали кричать. Он и расхотел…
— А мама? Жан, ты помнишь маму?
Жанно покачивается и молчит. Он не любит, когда его спрашивают о маме. Откровенно говоря, у него нет никаких воспоминаний об умершей, и это ему кажется унизительным. Ведь это просто глупо, не знать, какая у тебя была мама. Правда, у папы есть фотографии… А как им верить, этим фотографиям, на них люди совсем другие. Вот, например, Дениза, бабушкина подруга, так она на всех фотографиях на сто лет моложе, чем на самом деле! Другим детям Жанно иногда говорит, что его мама была очень, очень красивая, и у неё всегда в руках были цветы, но ему просто нравится так говорить, а теперь он не хочет врать, или уж надо выдумать что-нибудь необыкновенное, красивое, вроде сказки, — он любит сочинять сказки, — такое, чтобы всё было волшебное и чтобы можно было самому себе верить…
— А знаешь, — быстро тараторит он, — у нас дома бегают маленькие, маленькие лошадки, — в стенах бегают, под обоями, совсем маленькие и все разные: белые, рыжие, вороные — всякие, а на них скачут жокеи в атласных курточках, и у них в руках такие, знаешь, хлысты, как будто они хотят играть на скрипке…
Пьер Меркадье старается представить себе семейный пансион, который содержит его сын Паскаль. Он видел этот дом с фасада, на котором начертано золотыми буквами: «Семейный пансион Звезда». Как же это произошло? Какое сцепление нелепых фактов привело к тому, что мальчишка-проказник, весело игравший в Сентвиле, стал учтивым хозяином гостиницы для иностранцев, приезжающих познакомиться со столицей Франции, взрослым мужчиной, у которого на руках мать, сестра Жанна и вот этот малыш… Любопытно, говорили когда-нибудь Жанно о его дедушке? Воображаю речи Полетты при её дворянском чванстве и несомненной ненависти к беглецу. Хорошенькую, верно, историю выдумала Полетта на потребу посторонним людям.
— А дедушка? Есть у тебя, Жан, дедушка?
— Дедушка есть, — отвечает Жанно. — Только он в Америке.
Ну вот. Всё кончено. Всё, что было когда-то, вся эта жизнь, весь этот мирок, всё перечёркнуто, стёрто, забыто всеми, — не осталось никаких его следов даже вот в этой кудрявой головёнке. А какой он бледный, их Жанно! Городской ребёнок. Вдруг малыш начинает играть: «Но, но! Лошадка! Опрокинь меня, дядя, опрокинь!» И Пьер опрокидывает всадника.
— Извините, мосье… — говорит Мария. — По воскресеньям мы недолго гуляем, потому что у хозяйки бывают гости к чаю, и она желает, чтобы Жанно был там…
Меркадье ставит мальчика на землю. Жанно будет умницей, правда? Не надо рассказывать дома про старого господина, а то няню опять будут бранить. Обещаешь? Ну, раз обещаешь, всё хорошо. Чем тебя угостить?
— Коврижкой.
Ответ был дан без колебаний. Рядом сидит на скамье торговка, поставив на землю свою корзину, обтянутую изнутри белой скатёркой, — продаёт вафли, сдобные булочки, коврижки и палочки лакрицы… Жан любит только коврижку. Вафли какие-то пыльные.
Пока торговка отрезает кусок красивой, золотистой, свежей коврижки, такой же мягкой и пухлой, как вкусные бабушкины щёки, Жанно стоит, держась за руку старого господина. «Что надо сказать?» — спрашивает Мария. Жанно знает, что надо сказать спасибо. Но это очень надоедает говорить. И, когда Мария спрашивает, что нужно сказать, на Жанно находит вдохновение. «А знаешь, дядя, ты уж не такой старый…»
