— Мне вот вспоминается, как это у нас было в моём детстве… Отец, потом второй муж матери и мать… Хорошо вижу наш дом и то, что нам было дороже жизни, — разные вещи, мебель; вспоминаю, что нас окружала атмосфера почёта, спокойствия, был какой-то сложившийся уклад… словом, общество. И среди всего этого — я, прежде всего, как частица этого мирка, ибо у меня было смутное представление, что вот так жизнь и будет всегда идти, может быть, будут другие вещи, картины, музыка, но всегда будет такая же связь людей, времени и вещей, будет почти то же самое — всё, чему поклонялась моя мать и всё то, что её страшило и мучило. Я бы мог оторваться от всего этого, но ведь существовал Паскаль, надо было, чтобы существовал Паскаль. Черты Паскаля я вижу в ребёнке, который играет на проспекте Булонского леса, в ребёнке, который переживёт Паскаля, как Паскаль переживёт меня. А что всё это такое? Что всё это значит? Какой же в конце концов смысл во всём этом? Мой отец жил не так, как живёт мой сын, содержатель гостиницы, но разве это различие в образе жизни может что-нибудь изменить в мире? Он идёт себе своим путём, не считаясь с нами. Когда я был маленьким, император вздумал было завоевать Мексику, а ныне Республика посылает своих сынов умирать в Марокко. Газ был новшеством, означавшим настоящий переворот в нашем быту. Кто ожидал тогда, что появятся автомобили, радио и аэропланы? Всё это возникло на моих глазах, — на протяжении одной человеческой жизни произошло больше изменений, чем в течение десяти веков жизни человечества. А дальше что будет? Как знать, что увидит маленький Жан? Но какое это имеет для нас значение? Мы ведь чужды всему этому… Мы только статисты и долго, всю жизнь, исполняем эту роль… Так и сдохнем статистами. И так же будет с теми, кто придёт вслед за нами… А почему?
Эта мысль преследовала, беспокоила его, он постоянно к ней возвращался. Должно быть, она владела им и в тот день, когда он вёл разговор с Мейером, который совсем пал духом оттого, что пришлось ещё раз занять денег на содержание школы, он ещё раз обратился к кузену Леви, а кузен Леви выставил его за дверь. Пьер сказал ему тогда:
— У вас, Мейеров, получается то же самое, что у нас, Меркадье. Да-с, дорогой мой… Мы с вами ни рыба ни мясо… сидим между двух стульев. Дядюшка Сентвиль презирал нас за то, что мы мещане, а не простолюдины. Он говорил, что человек может гордиться или своей родовой честью или своим трудом, но у людей среднего класса нет родовой чести, и по-настоящему они не работают, а подвизаются на поприще всяких интриг, выполняют роль посредников или живут паразитами, ничего не производят, не трудятся в поте лица своего, как повелел нам господь…
— Вы считаете, Меркадье, что мы не работаем? А школа? Разве мало вы даёте уроков? Неужели такой труд не даёт вам права на существование?
— Во-первых, я учу поневоле, потому что надо кушать… А потом, просвещение обратили в какое-то колдовство! Так по крайней мере думал достойный дядюшка Сентвиль. Я-то лично не придаю никакого значения ни чести, ни труду, — значит, оправдываю его слова. Честь!.. А впрочем, что осталось от старой аристократии, этих пиратов, промышлявших шпагой? Нынешние пираты, властители электричества и всякого современного колдовства, выбросили на помойку истрёпанные лоскутья чести. Разбойникам противостоит тёмная масса тех, кто работает своими руками. А вот мы держимся только благодаря разным фокусам, благодаря наследствам, приданому жены, крупному выигрышу по облигациям, который иной раз попадает нам в лапы, или вот благодаря займу у богатого родственника, — мы не принадлежим ни к тому, ни к другому лагерю, никогда не решимся примкнуть к одному из них… и наша жизнь лишена смысла: у нас нет ни стремления порабощать, ни ненависти к поработителям…
— Ненависти? — воскликнул Мейер. — Какого чёрта? Зачем нам ненавидеть тех или этих? Разве ненависть может придать смысл жизни?
— Зачем ненавидеть? Не знаю. Я лично не питаю ненависти к нынешним хозяевам мира, хотя я только мошенническими путями могу примазаться к ним, а побуждает меня примазаться то, что у меня одинаковые с ними вкусы, что я так же, как и они, желаю подлинных земных благ… Зато я вполне могу возненавидеть другой лагерь, тупые массы, жаждущие установить свой закон, — закон труда… Я их ненавижу, так же как и труд, который они навязывают мне… Ненавижу их… — В глазах Меркадье мелькнул проблеск подлинного чувства.
Такие разговоры Меркадье вёл то с одним собеседником, то с другим, и Мейер не мог знать того, что слышала в этих беседах Дора, а Дора (впрочем, без всякого ущерба для себя) не могла угадать, что тёмные речи господина Пьера были развитием небольшого спора на эту тему, произошедшего у него накануне со старухой Мейер в кинотеатре на улице Демур, когда оба они лакомились шоколадным мороженым на палочке — новинкой, появившейся в том году.
