Эльвира вошла, как всегда, запыхавшись, — нелегко подниматься на пятый этаж. Сняла шляпу и только тогда заметила, что возле матери кто-то сидит. Она не сразу узнала гостью. Ведь она совсем не ожидала увидеть здесь Рэн, так была захвачена шумной парижской сутолокой, парижскими магазинами, по которым бегала скорее от нервозности, чем по необходимости, и так уставала, что возвращалась домой едва живая. Наконец она узнала Рэн, и как будто вся кровь отхлынула у неё от сердца. «Это вы, Рэн?»
Рэн поцеловала её. Как Рэн очутилась здесь? Рэн, не ответившая на письмо Эльвиры, Рэн, находившаяся в Германии, или в Италии, или где-то на краю света… Вдруг сердце Эльвиры заколотилось, всё вокруг затянул туман. Осталась лишь эта элегантная женщина и тонкий запах её духов. Но за ней был Карл, тень Карла, его высокие плечи, его улыбка. Карл, который ушёл навсегда.
— Как он? Здоров ли? — спросила она чуть слышно.
Рэн провела рукой по её лбу. Бедная Эльвира, она ещё больше растолстела. Баронесса фон Гетц вздохнула: знает ли этот ужасный человек, какое опустошение он произвёл в ребяческой душе Эльвиры?
— Так вы всё ещё его любите, душенька? — спросила она шёпотом, словно не хотела, чтобы мать Эльвиры принимала участие в их интимном разговоре. — Всё ещё любите?
Эльвира высвободилась из её объятий, бросила своё боа на диван с подушками кричащих цветов. «Приготовь нам чай», — сказала она матери. Госпожа Манеску в душе возроптала: всё в мире идёт против правил. Эльвира увела гостью на балкон; солнце закатывалось и косые его лучи, словно взмахами рук передвигали тени, падавшие от домов. В верхнем конце проспекта видна была Триумфальная арка. Внизу, под балконом, раскинули широкие листья какие-то деревья с чёрными стволами.
— Где он? — спросила Эльвира. Рэн улыбнулась.
— Детка, лучше вам больше никогда не думать о нём… Сейчас он в Турции, на государственной службе. С миссией фон дер Гольтца. О ней говорят все газеты. Он здоров, чувствует себя прекрасно. Недавно отец получил от него письмо.
— Ах, отец получил…
— Да, отец, а не я, ревнивица… Неужели вы всё ещё сердитесь на меня за его тёплое чувство ко мне. Вы ужасная женщина, Эльвира!..
— Он любит вас…
— Ну можно ли быть такой глупышкой? Разве Карл способен кого-нибудь любить? Зато все женщины обожают его, начиная с вас.
— Он вас любит…
— Я для него старуха, да ещё жена его отца… Ваше письмо мне переслали из Берлина, с некоторым, правда, запозданием. Мы остановились в «Отеле Мерис».
— Он в Турции?
— Да, в Константинополе. Воображаю, что он там делает вне службы! Не плачьте, дорогая моя дурочка! Вы же знаете, что он для вас потерян. Ну перестаньте, перестаньте! Нет, я больше ничего о нём не знаю. Нет, он мне не пишет… Это человек, которому всё даётся слишком легко, и женщины слишком к нему нежны… Ни одна его не удержит… Не только вы, а никто… Может быть, это утешит вас…
В небе проходили большие розовые кони, они встряхивались и роняли свои гривы, за ними следовала колесница с большими белыми кошками, таявшая в лесу дымовых труб, а на железных крышах вдруг вспыхивали яркие отблески света. Две женщины в светлых платьях, стоя между горшками цветущей герани и ящиками с увядшей гвоздикой, опирались на перила балкона, и традиционные, подобные акростихам, узоры решётки, сквозь которые проглядывали их юбки, были словно тёмное кружево над лицом города. Сердце Эльвиры было переполнено горем, и сладко ей было говорить о нём. Рэн примешивала к своим словам сокровенный опыт целой жизни и тайну мимолётного преступного увлечения, бросившего её когда-то, как и многих других женщин, в объятия неотразимого юного красавца, её пасынка. Лгать для неё было так же привычно, как распространять вокруг себя приятный аромат духов, который путешествовал с ней по всей Европе. Она лгала, когда говорила, что чувствует себя счастливой. Она лгала, когда говорила, что ей очень хотелось повидаться с Эльвирой. Она лгала, когда говорила какие-то пустяки своим ровным, грудным голосом, струившим в воздухе волну успокоения. Баронессе фон Гетц хотелось, чтобы всё было к лучшему в этом лучшем из миров. Она лгала, когда и ничего не говорила, лгала без слов. Её привели сюда чувства, в которых она сама себе не признавалась. То, что она говорила Эльвире, предназначалось и для неё самой. Ведь это самой себе она говорила, что жизнь проходит и молодость кончается, что мужчины ничего не стоят, они только терзают женщину, и любить их никогда не надо: дари им наслаждения, но никогда не отдавай своего сердца. Лгала ли она себе? Из соседней комнаты полилась музыка — суровая, и нежная, и стремительная, в ней как будто слышался рокот отдалённой грозы и звон вешней капели, принесённый тёплым ветром мелодии. Пианино как будто стонало в упоении от чьих-то страстных ласк. Казалось, кто-то хотел сказать нечто иное, чем дозволял сказать этот вечер…
— Вот и Бетси вернулась, — заметила Эльвира.
Бетси? Маленькая девочка?.. «Можно подумать, что она влюблена», — прошептала Рэн.
