Она прошла по балкону и, заглянув в окно, увидела Элизабету, которая играла, не глядя ни на ноты, ни на клавиши, трепетавшие под её пальцами; Элизабету, безотчётно вздымавшую юную грудь и сгибавшую своё длинное и стройное тело; Элизабету, всецело отдавшуюся звукам музыки, своим безумным мыслям и никого не видевшую, кроме молодого мужчины, который переворачивал для неё страницы нот, давным-давно знакомых ей наизусть… У мужчины был задумчивый взгляд и тоненькие усики цвета спелого овса, а волосы чёрные, и они падали на лоб широкой прядью, скрывая часть его мыслей, — те самые мысли, которые, вероятно, казались женщинам глубокими. Ведь у него было обаятельное лицо, а смокинг очень ему шёл, жилет был щегольской — шёлковый в полоску тёмно-серого и жемчужно-серого цвета. Эту модель Рэн видела в витрине Шарве; галстук был переливчатый, как сизая грудка голубя, и вполне гармонировал с музыкой. Несомненно, незнакомцу не было и тридцати лет, ногти он отращивал длинные, а руки у него были холёные.
В глубине комнаты сидела третья сестра, ещё носившая короткие платья, — это как раз подчёркивал луч солнца, протянувшийся по её ногам; девушка держала на коленях мальчугана лет пяти в костюмчике песочного цвета, с голыми икрами, с длинными кудрявыми волосами.
Вдруг музыкальная фраза оборвалась, и, захлопнув крышку пианино, Элизабета вскочила с места, — она заметила Рэн и стала вдруг светской женщиной. Взяв за руку молодого человека, она сказала, подводя его к гостье:
— Пойдёмте, мосье Меркадье, я вас представлю баронессе фон Гетц. Но не смотрите на неё слишком много, она так хороша, что мы все будем ревновать.
Пока Рэн целовала эту взрослую барышню и думала, что ещё недавно она была совсем ребёнком, похожим на прозрачный ручеёк, за который делается страшно, как бы его не замутил брошенный камень, она видела за нею глаза мужчины, знакомые глаза. Так это сын Пьера? Только он моложе и куда красивее отца. Он поклонился и поцеловал ей руку, она почувствовала прикосновение мягких усиков цвета овса.
И тогда в сумраке раздался звонкий детский голосок Жанно:
— Знаешь, эта тётя мне нравится… она красивая… только пусть она снимет свою гадкую шляпу.
— Я так и не узнала, почему он уехал… Из-за Генриха? Но это ничего не объясняет. Может быть, ему наговорили что-нибудь про меня? Сплетники бог знает что могут выдумать. Какие-то чужие, незнакомые люди, неизвестно откуда они берутся, а вся твоя жизнь в их руках… Я и не знала, что люблю его… А я любила его. Меня охватило отчаяние. Я бросилась в объятия первого встречного, только бы забыться. Это был юноша, совсем ещё мальчик… А твой отец… Нет, клянусь, он не был моим любовником! Клянусь! Иначе мне было бы стыдно перед тобой. Как плохо ты меня знаешь!
Они пили чай в «Паласе», в огромном салоне, белом с золотом, где оркестр играл «Тремутард». Они сидели за столиком в уголке этого залитого светом зала, а вокруг была шумная толпа женщин, сбросивших свои манто на спинку стула, вокруг были трепещущие переливы хрустальных люстр и суетливые лакеи, развозившие на мельхиоровых тележках подносы с набором печений и миниатюрных пирожных. Это было новшество: по примеру «Карлтона», ресторан ввёл у себя «чай по твёрдым ценам» — пять франков с персоны: кушайте, сколько хотите. Поэтому пожилые дамы, в одеяниях фисташкового цвета или цвета давленной клубники, поглощали несметное количество крошечных тарталеток, эклеров с шоколадным кремом и требовали себе второй бокал шампанского.
«Я такая же, как они», — думала Рэн, и смотрела на Паскаля, не решаясь продолжать это горестное сравнение перед лицом силы и молодости своего спутника. Пожалуй, это безумие, что она ему отдалась, да ещё так скоро. Впрочем, не так уж скоро. Боже мой, это ужасно, когда все привлекательные мужчины обязательно бывают моложе тебя. Сын Пьера, подумать только.
— Он ушёл, — задумчиво сказал Паскаль, — так же как ушёл от нас, не сказав ни слова, совсем нежданно. Видишь ли, Рэн, бывают часы, когда я понимаю отца, когда я глубоко чувствую, что он был моим отцом, потому что мне приходят какие-то необъяснимые мысли, которые, однако, раскрывают всё, что в нём удивляло людей… Вот живёшь, всё как будто очень просто, естественно, и вдруг жизнь покажется тебе каким-то дурным сном, хотя ничего особенного не произошло… Но ты бьёшься, как в тисках… хочется покончить с такой жизнью или уж проснуться наконец…
