— Ну, конечно. Поставок на армию. Они получили заказы, а у самих ещё ничего не готово. Тут они стали искать денег… И нашли. Ведь это, можно сказать, всё равно, что дать денег взаймы правительству… раз фабрика получила заказы от казны. …Да и вообще на солдатские башмаки всегда будет спрос… Теперь их, кажется, потребуется больше, чем прежде. Вот-вот испекут закон о трёхгодичной службе… Мореро так говорит. И он не из пальца высосал. Его предупредил какой-то сенатор, его приятель. Словом сказать, солдатские башмаки — золотая жила.
Дора Тавернье с удовольствием спела бы весёлую песенку. Вино ударило ей в голову. Песенку, конечно, не очень грубую. «Отец Дюпанлу» тут во всяком случае не годится…
— И вы вот не знаете… А по-моему, Жюль поступил довольно хорошо, даже очень хорошо, прямо шикозно… Тот разбойник, полоумный буян, который у нас наскандалил…
— Ага, человек в синей куртке?
— Да, да. Представьте, он рабочий с обувной фабрики, только безработный.
— А это у них у всех любимое занятие. Кому же охота работать?
— Разумеется, всё может быть… Но когда Жюль узнал про этого рабочего, он вспомнил о той фабрике, в которую мы вложили деньги… Попросил Мореро, а тот попросил сенатора, своего приятеля, и представьте, сенатор так устроил, что этому бродяге дали работу. Как он потом себя повёл, это нас не касается, но Жюль, по-моему, поступил исключительно.
— Да, благородно, очень благородно…
— Правда? И потом, знаете ли, этот безработный… ведь он угрожал нашему заведению… так разве он не мог когда-нибудь под пьяную лавочку пустить нам красного петуха? «Не дури, голубчик», — сказал Жюль. И теперь тот бандит ему благодарен. А работает он далеко. Мы, понятно, больше не отдаём его жене бельё в починку и в стирку… Ей теперь это и не надо, и потом кто их знает… И потом…
— Ещё немножко красного, мадам Тавернье?
— Только самую капельку, а то я уже чувствую, что сейчас запою…
Пьер налил ей как следует. Любопытно было послушать её песни.
Он позволил ей заплатить по счёту.
Хотелось почувствовать себя моложе.
— Твоя мама скоро умрёт?
Вокруг Жанно столько говорили о смерти, а ему ещё никогда не удавалось посмотреть на какого-нибудь умирающего. Но сейчас весь дом полон слухов о близкой кончине госпожи Сельтсам. Из-под дверей её комнаты ползёт какой-то странный запах, — бабушка говорит: больничный запах. Когда дверь отворяется, в полумраке виден призрак постели, на которой лежит больная и дышит всё тяжелее и тяжелее. Тётя Жанна взяла девочку к себе в комнату; Софи не плачет, не говорит ничего, только смотрит на всех широко открытыми глазами, а когда с ней заговаривают, лицо у неё делается угрюмое и печальное. Доктора приходят по нескольку раз в день. Из аптеки приносят кислородные подушки. Что-то происходит.
— Твоя мама скоро умрёт?
Жанно спрашивает это без всякого злого умысла. С таким же интересом он мог бы спросить, не пойдёт ли госпожа Сельтсам на парад Сен-Сирского военного училища, как Жанна ходила недавно. Взрослым ведь полагается умирать.
— Твоя мама скоро умрёт?
Когда он в третий раз задал этот вопрос, Софи разрыдалась, вся затрепетала, уткнулась лицом в стенку, подняв над головой руки, и стала сучить ногами, как будто пыталась вскарабкаться на потолок. Тётя Жанна и Леонтина бросились к ней. Жанно объяснил: «Она потому плачет, что я её спросил: „Скоро умрёт твоя мама?..“» Хлоп — оплеуха! Тётя Жанна была скора на расправу. Жанно потёр себе щеку и посмотрел на Софи. Софи принялась хохотать, хохотать и, протягивая руку, указывала на щеку Жанно:
— Ха-ха-ха! Получил? Ха-ха-ха! Получил? — Тогда Жанно сказал утвердительным тоном:
— Твоя мама скоро умрёт.
И это вполне вероятно. Эльвира Манеску просто потрясена. К счастью, нашлась сочувствующая душа. С некоторых пор господин Вернер всё попадается ей на дороге. Словно он знает, какой поддержкой была госпожа Сельтсам для этой толстой и унылой румынки, и как она растерялась, лишившись привета и уюта в комнате номер пять на втором этаже, куда она заходила передохнуть и поболтать с больной о всяких пустяках. Господин Вернер словно поджидал той минуты, когда Эльвира ухватится за него, как утопающий за соломинку. Эльвира боялась, мучительно боялась смерти. Она с ужасом смотрела на дверь, за которой умирала мать маленькой Софи, и ей казалось, что эта тайна нависла угрозой и над её собственной жизнью… И господин Вернер сказал ей как-то: «Вам необходимо подышать свежим воздухом… отвлечься от чёрных мыслей… Пойдёмте в Булонский лес…»
Эльвира чувствовала, как постепенно вокруг неё смыкается нечто вроде магического круга, что именно — она не знает. Не хочется об этом думать. Она так боится смерти. Немного боится и господина Вернера. Он прекрасный гребец. Он говорит с Эльвирой о политике. Она упивается звуками немецкой речи.
